Борис Годунов, Ночь. Келья в Чудовом монастыре: Еще одно, последнее сказанье

Еще одно последнее сказание, И летопись окончена моя. Исполнен долг, завещанный от Бога мне грешному. Недаром многих лет свидетелем Господь меня поставил И книжному искусству вразумил. Когда-нибудь монах трудолюбивый найдет мой труд Усердный, безымянный, засветит он, Как я, свою лампаду и пыль веков от хартии Отряхнув, правдивые сказанья перепишет. Да ведают потомки православных земли родной Минувшую судьбу, своих царей великих поминают За их труды, за славу, за добро, А за грехи, за темные деяния Спасителя Смиренно умоляют. На старости Я сызнова живу. Минувшее проходит предо мною. Давно ль оно неслось, событий полно, Волнуяся, как море-окиян. Теперь оно безмолвно и спокойна. Не много лиц мне память сохранила, Не много слов доходят до меня, А прочее погибло невозвратно. Но близок день, Лампада догорает. Еще одно Последнее сказание. Все тот же сон. Возможно ль в третий раз? Проклятый сон. А все перед лампадой старик сидит да пишет. И дремотой, знать, во всю ночь он не смыкал Очей. Как я люблю его спокойный вид, Когда душой в минувшем погруженный, Он летопись свою ведет. И часто я угадать хотел, о чем он пишет: О темном ли владычестве татар, О казнях ли свирепых Иоанна, о бурном ли Новгородском вече, о славе ли отечества? Напрасно. Ни на челе высоком, ни во взорах нельзя прочесть Его сокрытых дум. Все тот же вид смиренный, величавый. Так, точно дьяк в приказах поседел и спокойно Зрит на правых и виновных, Добру и злу внимая равнодушно, Не ведая ни жалости, ни гнева. Проснулся, брат? Благослови меня, честный отец. Благослови Господь тебя и днесь, И присно, и во веки. Ты все писал и сном не позабылся, А мой покой бесовское мечтание тревожило, И враг меня мутил. Мне снилося, что лестница крутая меня вела на башню. С высоты мне виделась Москва что муравейник. Внизу народ на площади кипел и на меня Указывал со смехом. И стыдно мне, и страшно становилось. И падая стремглав, я пробуждался. И три раза мне снился тот же сон. Не чудно ли? Младая кровь играет. Смиряй себя молитвой и постом, И сны твои видений легких будут исполнены. Да ныне, если я, невольною дремотой обессилен, Не сотворю молитвы долгой к ночи, Мой старый сон не тих и не безгрешен: Мне чудятся то шумные пиры, то ратный стан, То схватки боевые, безумные потехи юных лет. Как весело провел свою ты младость! Ты воевал под башнями Казани, Ты рать Литвы при Шуйском отражал. Ты видел двор и роскошь Иоанна. Счастлив! А я от отроческих лет по кельям скитаюсь бедный Инок. Зачем и мне не тешиться в боях, Не пировать за царскою трапезой? Успел бы я, как ты, на старость лет от Суеты, от мира отложиться, произнести монашества Обет и в тихую обитель затвориться. Не сетуй, брат, что рано грешный свет покинул ты, Что мало искушений послал тебе Всевышний. Верь ты мне: Нас издали пленяет слава, роскошь и женская лукавая Любовь. Я долго жил и многим насладился, Но с той поры лишь ведаю блаженство, Как в монастырь Господь меня привел. Подумай, сын ты, о царях великих. Кто выше их? Единый Бог. Кто смеет противу их? Никто. А что же? Часто златый венец тяжел им становился. Они его меняли на клобук. Царь Иоанн искал успокоения в подобии монашеских Трудов. Его дворец, любимцев гордых полный, Монастыря вид новый принимал. Крамешники в тафьях и власяницах послушными являлись Чернецами, а грозный царь игуменом смиренным. Я видел здесь, вот в этой самой келье, В ней жил тогда Кирилл Многострадальный, Муж праведный. Тогда уж и меня сподобил Бог Уразуметь ничтожность мирских сует. Здесь видел я царя, усталого от гневных дум и Казней. Задумчив, тих сидел меж нами грозный. Мы перед ним недвижимо стояли, И тихо он беседу с нами вел. Он говорил игумену и братье: «Отцы мои, Желанный день придет, предстану здесь алкающий Спасения. Ты, Никодим, ты, Сергий, ты, Кирилл, Вы все обет примите мой духовный. Прииду к вам, преступник окаянный, И схиму здесь честную восприму, К стопам твоим, святый отец, припадши». Так говорил державный государь, И сладко речь из уст его лилася, И плакал он, а мы в слезах молились: Да ниспошлет Господь любовь и мир его душе Страдающей и бурной. А сын его Феодор на престоле он воздыхал о Мирном житии молчальника. Он царские чертоги преобратил в молитвенную келью. Там тяжкие державные печали святой души его не Возмущали. Бог возлюбил смирение царя, и Русь при нем во Славе безмятежной утешилась. А в час его кончины свершилося неслыханное Чудо. К его одру, царю едино зримый, Явился муж необычайно светел и начал с ним Беседовать Феодор и называть великим патриархом. И все кругом объяты были страхом, Уразумев небесные видения, Зане святый владыка при царем во храме ни тогда Не находился. Когда же он преставился, палаты Исполнились святым благоуханием, И лик его как солнце просиял. Уж не видать такого нам царя. О, страшное Невиданное горе! Прогневали мы Бога, Согрешили. Владыкою себе Цареубийцу Мы нарекли. Давно, честный отец, хотелось мне тебя спросить о Смерти Димитрия Царевича. В то время ты, говорят, был в Угличе. Ох, помню. Привел меня Бог видеть злое дело, Кровавый грех. Тогда я в дальний Углич на некое был послан Послушание. Пришел я в ночь. Наутро в час обедни вдруг слышу звон. Ударили в набат. Крик, шум. Бегут на двор царицы. Я спешу туда ж, а там уже весь город. Гляжу, лежит зарезанный царевич. Царица мать в беспамятстве над ним, Кормилица в отчаянии рыдает. А тут народ, остервенясь, волочит безбожную Предательницу мамку. Вдруг между их, свиреп, от злости бледен, Является Иуда Битяговский. «Вот, вот злодей!» Раздался общий вопль, и вмиг его не стало. Тут народ вслед бросился бежавшим трем убийцам. Укрывшихся злодеев захватили и привели пред теплый Труп младенца. И чудо! Вдруг мертвец затрепетал. «Покайтеся!» Народ им завопил. И в ужасе под топором злодеи покаялись И назвали Бориса. Каких был лет Царевич убиенный? Да лет семи Ему бы ныне было. Тому прошло уж десять лет. Нет, больше, двенадцать лет. Он был бы твой ровесник и царствовал. Но Бог судил иное. Сей повестью плачевной заключу Я летопись мою. С тех пор я мало вникал в дела мирские. Брат Григорий, Ты грамотой свой разум просветил, Тебе свой труд передаю. В часы, свободные от подвигов духовных, Описывай, не мудрствуя лукаво, Все то, чему свидетель в жизни будешь: Войну и мир, управу государей, Угодников святые чудеса, пророчества и знамения Небесные. А мне пора. Пора уж отдохнуть и погасить лампаду. Но звонят к заутрене. Благослови Господь своих рабов. Подай костыль, Григорий. Борис, Борис, Все пред тобой трепещет. Никто тебе не смеет и напомнить о жребии несчастного Младенца. А между тем отшельник в темной келье здесь На тебя донос ужасный пишет. И не уйдешь ты от суда мирского, Как не уйдешь от Божьего суда.