Рояль без ножек

В первый день занятий в училище все ученики Соколовского явились на традиционный концерт, В шутку именуемый "Сделай сам". На таких концертах в классе Юрия Герасимовича Исполнялись произведения, самостоятельно разученные Летом. Все учащиеся хорошо позанимались. Пожалуй, более других его сегодня порадовала Лена Беляева своим интересным прочтением пьесы Родиона Щедрина "Баса остинато". Настроение у Юрия Герасимовича было бы совсем Прекрасным, если бы не одно обстоятельство. На концерт не пришел один из лучших учеников Соколовского, Андрей Горяев. Предположить, что он не занимался летом, Юрий Герасимович не мог. Андрей был сыном его давнего друга, Погибшего в ополчении под Ленинградом. Соколовский помог матери Андрея вывезти мальчика из Осажденного Ленинграда, а после войны внимательно Следил за его успехами в музыкальной школе. У Андрея были великолепные способности. Ему даже предложили перейти в специальную Музыкальную школу для одаренных детей. Но Андрей выбрал музыкальное училище. В училище студенты получали стипендию, А Андрей хотел как-то облегчить жизнь маме. Без отца приходилось нелегко. В эвакуации он перенес несколько тяжелых болезней, И время от времени их последствия давали себя знать. Соколовский долго звонил Андрею. Трубку наконец сняли, но на том конце провода была Тишина, хотя было слышно чье-то дыхание. И Юрию Герасимовичу пришлось первым сказать: "Алло, меня слышите?" Трубка молчала. "Я перезвоню", Сказал Соколовский. Но после этого уже никто не Реагировал на телефонные гудки, словно узнав Соколовского, с ним не хотели говорить. Несостоявшийся телефонный разговор еще больше Обеспокоил Юрия Герасимовича. Не покидало ощущение, что с Андреем что-то Произошло. Но что? Позвонил еще. На этот раз трубка отозвалась женским голосом, И Соколовский узнал голос матери Андрея. "Ой, Юрий Герасимович, миленький." Голос звучал приглушенно. "Андрей сегодня не пришел, и я хотела узнать..." "Я знаю, знаю. Не мог он, не может." Голос задрожал. "Несчастье, Юрий Герасимович, У нас. Я бы приехала рассказать вам, Да не хочу Андрея оставлять одного. Это я сейчас, пока он спит, Не хочет, чтобы узнали. Сочувствия боится." "Да что с ним?" нетерпеливо спросил Соколовский. "Последствия болезни, которую он в эвакуации Перенес. Обострение. У него, Юрий Герасимович, ноги отнимаются. Он ходить уже не мог месяц назад, А за рояль садился. Потом, когда педаль уже совсем перестал чувствовать, Бросил." В трубке послышался плач. "Я сейчас приеду", решительно сказал Юрий Герасимович. "Я не знаю", испугалась мать Андрея. "Он никого не хочет видеть, очень нервничает, Совсем переменился. Боюсь, не наговорил бы он вам чего." "Ну-ну, ну-ну, не волнуйтесь, Анна Григорьевна, Договоримся. Я еду." И, не дожидаясь ответа, повесил трубку. К дому Андрея он шел неторопливо, Неторопливо, потому что нужно было успокоиться и Сосредоточиться. Про болезнь Андрея он знал давно, но по уговору С Андреем они ничего не говорили Анне Григорьевне, Чтобы не волновать. Думали, временное явление. И вот Как говорить с Андреем? Попробовать убедить, что все будет хорошо? Нет, Андрей не ребенок, не поверит. А если болезнь неизлечима, Тогда парню нужно переквалифицироваться. Станет музыковедом, теоретиком. Голова у него отличная, слух блестящий. Но стоит ли его сейчас так настраивать? Дать понять, что с роялем придется распрощаться. Такой удар. Так ничего и не придумав, Юрий Герасимович поднялся На четвертый этаж, остановился у двери, Немного успокоил сбившееся дыхание и позвонил. Анна Григорьевна открыла ему и, Тихонько поздоровавшись, аккуратно прикрыла дверь. Из комнаты раздался голос Андрея: "Кто там, Мама?" Анна Григорьевна робко взглянула на Соколовского. "Это я, Андрюша, отозвался он. К тебе можно?" "Юрий Герасимович? Конечно, заходите". И тут же, предупреждая всякие слова сочувствия, Мрачно пошутил: "Я к вам зайти ведь не смогу". "И ведь в чем несчастье? Ноги отнялись, а не руки. Руки не так обидно. Четко и определенно. Безруких пианистов не бывает. И все тут". "Ошибаешься, возразил Юрий Герасимович, Усаживаясь в кресло и всем видом давая понять, Что зашел не на минутку. И безрукие пианисты бывают. Пауль Витгенштейн, например, в Первой мировой войне Руку потерял, но продолжал выступать. Концерт для левой руки Равеля знаешь? Для него написан. Для него писал и Рихард Штраус, и Сергей Прокофьев. Имена-то какие! Было что поиграть. Так что тут ты не прав". "Ну, в моем случае отзывчивыми композиторами не Обойдешься. Как минимум рояль придется Переконструировать, перенести куда-нибудь поближе к Клавиатуре педаль, чтобы я мог ее подбородком Нажимать." "А ты не раздражайся, попросил Соколовский. Насчет педали тоже вариант возможный. Между прочим, и инструменты переделывали. Например, для музыкантов-левшей специальные скрипки И виолончели есть. И вообще, если ты читал рассказ Куприна "Гамбринус", То не мог не запомнить последние его строки: "Человека можно искалечить, но искусство все Перетерпит и все победит". Если помнишь, речь там идет о скрипаче, Который с искалеченной рукой остался музыкантом." "Но ему пришлось играть на какой-то свистульке." "Бетховен и Сметана были глухими, Не обратив внимания на реплику Андрея, продолжал Юрий Герасимович. Бах ослеп. Паганини чувствовал такое недомогание, что скрипку Поднять не мог." "Вы меня извините, Юрий Герасимович, насупился Андрей, Но все эти примеры литературные и исторические. А я ни в исторический, ни в литературный герои Не гожусь. Прост я для этого." "Что говорят врачи? Перевел разговор на другую тему педагог." "Говорят, что года три понадобится. Три года. Тысяча дней." "Тысяча дней, задумчиво повторил Юрий Герасимович. Тысяча дней выдержки и мужества." Андрей удивленно глянул на Юрия Герасимовича, Уловив в его голосе какое-то волнение. "Ты знаешь, сказал Соколовский, я вдруг вспомнил Одну удивительную историю, когда ты сказал про Тысячу дней. Тебе известно, что я оставался в блокадном Ленинграде." И медленно, словно разворачивая перед собой картину Событий, Юрий Герасимович начал рассказ. Блокадная зима была бедна звуками. Лишь сухо пощелкивал в репродукторах метроном, И время от времени обрушивался на город грохот Артобстрела. В один из вечеров я отправился к брату. На груди у меня, завернутые в тряпочку, Лежали несколько десятков зерен, Которые мы с женой случайно обнаружили в гербариях, Еще до войны собранных дочкой Вышел я на Литейный проспект. Близко к домам была протоптана узкая, В человеческую стопу дорожка. Шаги мои скрип, скрип, скрип. Темно, Холодно. Каждый шаг словно в гору взбираешься. Идешь как в забытьи. Пока дошел до улицы Жуковского, вконец измотался. А ведь до войны считал, что мы с братом Живем рядом. Вошел во двор. Вошел И остановился, пораженный. В тишине услышал где-то играли на рояле. Мне казалось, что звуки разносятся по всему городу. Четко и звонко звучал в морозном воздухе инструмент. Рояль. Немного осталось их тогда, Топить было нечем. В другое время это показалось бы кощунственным жечь Рояль. Но когда от тепла, которое заключалось в Блестящем, отполированном дереве, зависела жизнь Человека, выбирать не приходилось. И меня поразило не то, что сохранился рояль. Меня изумило то, что играют. Понимаешь ли ты, что означало в эти холодные и Голодные дни сесть за рояль и начать заниматься? А играющий именно занимался, а не просто наигрывал. И звучало вот что. Соколовский прервал рассказ и сел к роялю. Андрей сразу узнал одну из инвенций Баха. Не помню, сколько времени простоял я, Слушая музыку. Потом запомнил полутемное окно, из которого неслись Звуки рояля, и поднялся к брату. Каково же было удивление, когда оказалось, Что инструмент звучит за стеной. "Кто там живет?" спросил я у брата. "Не знаю. Вход с другого подъезда. Эта музыка, звучащая каждый день, Для меня как последний лист в рассказе о Генри, Помнишь? Девушка сказала подруге, что умрет, когда с дерева Упадет последний лист. И вот один художник, узнав об этом, Нарисовал осенний лист, вырезал его, Влез ночью на дерево и прикрепил к ветке вместо Засохшего и уже упавшего последнего листка. Больная осталась жить, А художник умер, потому что простудился ночью, Когда прикреплял нарисованный лист." Брат мой был очень плох, но категорически отказался Переехать ко мне. Я говорил, что буду играть ему Каждый день все, что он захочет, В отличие от постоянно звучавшего за стеной Баха. Почему-то там играли только музыку великого немца. Я говорил ему, что играющий за стеной, Наверное, не желал бы, чтобы его слушали. Ведь он не выступает, а занимается. И, честно говоря, игра его далека от совершенства. "Не имеет значения", отвечал брат. "Тот последний лист, возможно, Тоже не был шедевром живописи. И видишь ли, нравственная сила искусства измеряется Порой не только художественной ценностью. Но ведь ты даже не знаешь, кто там играет, И он тоже не знает о твоем существовании. Тем больше у меня желания поскорее встать на ноги И увидеть этого человека, чтобы сказать: Я встал благодаря вам, я выжил благодаря вам." Пришлось мне с женой и дочкой переселиться к брату, А за стеной с поразительной волей и упорством Продолжали заниматься. Рояль страшно расстроился, дребезжал. Некоторые клавиши попросту не отвечали, но с каждым Днем исполнение становилось лучше. Как вдруг в один из дней рояль замолчал. Все мы забеспокоились, и особенно разволновался Брат. И несмотря на то, что он все еще Был болен, потребовал, чтобы ему помогли одеться. Едва передвигая ноги, опираясь на меня, Брат шел, цепко держа в руках дневной паек того Самого знаменитого блокадного хлеба, Который в ту пору означал жизнь. Нам открыла девочка лет четырнадцати. Открыла не сразу, видно, долго добиралась до двери. Она ничего не сказала, не спросила, А тотчас же повернулась и, касаясь рукой стены, Пошла в комнату и легла Я бросился к ней, Но уже в этот момент я знал, почему все Время мы слушали музыку лишь одного композитора. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, В чем дело. В комнате стоял-- Нет, не стоял, лежал рояль без ножек, Без пюпитра, без верхней крышки. Осталось только самое необходимое, Без чего нельзя было бы играть. Ножки, крышка и пюпитр были сожжены в печке. Ты понял, почему она могла играть только Баха, Эта маленькая артистка, добивавшаяся совершенства? Андрей кивнул. Во времена Баха еще не было Фортепиано с педальным механизмом, благодаря Которому у рояля появился тянущийся певучий звук. Свои клавирные произведения Бах писал в расчете на Клавесин или клавикорд. И даже многие пианисты наших дней, Соблюдая достоверность, играют клавирную музыку Баха, не пользуясь педалью. Юрий Герасимович молчал, барабаня пальцами по Закрытой крышке рояля. "Вам удалось ее спасти?" Спросил Андрей. "Да. А брат мой окончательно встал на ноги". Наступила пауза. Каждый думал о своем. "Но, Юрий Герасимович, сказал наконец Андрей, То ведь у рояля не было ножек". "А я тебе не о рояле рассказывал, живо возразил Юрий Герасимович. Речь, по-моему, Шла о человеке". "Понимаю", сказал Андрей. "Ну вот, проговорили весь урок вместо того, Чтобы позаниматься", улыбаясь, сказал Соколовский. "Вот что, Я хочу, чтобы ты посмотрел к следующему уроку Ре-мажорную прелюдию и фугу Баха. Вот эту". Андрей слушал И сосредоточенно смотрел в пол. "Заниматься будем, как всегда, по вторникам и Пятницам", заключил Юрий Герасимович и, Бросив на ходу "до свидания", вышел из комнаты. Андрей слышал, как он попрощался с матерью и просил Позвонить. Дверь захлопнулась. Выйдя из подъезда, Юрий Герасимович сделал несколько Шагов и остановился под окнами квартиры Горяевых. Он стоял недолго, и когда там, Наверху, зазвучала прелюдия Баха, Соколовский улыбнулся И отправился домой.