Ходил он от дома к дому

Ходил он от дома к дому, стучась у чужих Дверей, со старым дубовым пандури, С нехитрою песней своей. Песня его, а в песне, как солнечный блеск чиста, Звучала великая правда, возвышенная Мечта. Сердца, превращенные в камень, Заставить биться сумел. У многих будил он разум, дремавший в глубокой Тьме. Но люди, забывшие Бога, хранящие в сердце Тьму, Полную чашу отравы преподнесли ему. Сказали ему: "Проклятый, пей, осуши До дна. И песня твоя чужда нам, и правда твоя не Нужна". Восемнадцать девяносто пять. Ходил он от дома к дому, Стучась у чужих дверей, со старым Дубовым пандури, с нехитрою песней своей. Песня его, а в песне, как солнечный блеск чиста, Звучала великая правда, возвышенная Мечта. Но он, отодвинув ту чашу, сказал им: "Оставьте себе. Вам же и есть эту кашу, что в вашем Варилась уме. Мой старый дубовый пандури, нехитрая песня Моя, В своей душевной фактуре основа бытия". Ее родники питали, да песня лилась Рекой. Лилась, растворяя печали, а он возвращался Домой. Тот самый стих был дописан. Хватило лишь двенадцать строк, Чтоб вышел он из-за кулисы. А сто двадцать девять лет это разве срок? Ходил он от дома к дому, стучась у чужих Дверей, Со старым дубовым пандури, с нехитрою Песней своей. Песня его, а в песне, как солнечный блеск чиста, Звучала великая правда, возвышенная Мечта. Тот самый стих был дописан. Хватило двенадцать строк. Стих начал путь Тифлисе и видел миллион дорог, Но выбрал дорогу к сердцу, что всех дороже из Дорог. В вибрации сердечных герц звучит тот стих. Таков итог. Домой. Теперь домой.