В трактире. Иван и Алексей

Алеша вышел на улицу, шатаясь. Ему тоже хотелось плакать, как Екатерине Ивановне. Трактир под названием "Столичный город". Здесь сегодня решил пообедать Иван Федорович. Он сидел у окна, отгороженного ширмой в общей Комнате, по которой поминутно шмыгали половые. В остальных комнатах происходила обыкновенная Трактирная возня. Увидев переходившего улицу Алешу, Иван отворил окно. Алеша, Можешь ко мне сейчас зайти сюда? Одолжишь ужасно. Ступай на крыльцо, я сбегу навстречу. Алексей в платье послушника входит вслед за братом. Не знаю, как мне в моем платье. Здесь за ширмой, Как в отдельной комнате. Прикажу-ка я тебе ухи али чего-нибудь, Но не чаем же ты одним живешь. Ухи давай, давай потом и чаю. Я проголодался. А варенья вишневого Здесь есть? Помнишь, как ты маленький вишневое варенье любил? А ты это помнишь? Ну, давай варенье. Я и теперь люблю. Эй, малый! Что прикажете-с? Уху, чаю и варенья на двоих. Слушаюсь. Вот я уже здесь четвертый месяц живу, А до сих пор мы с тобой не сказали Слова. Я вот сейчас здесь сидел и думал, Как бы мне тебя увидеть. Я хочу с тобой познакомиться раз и навсегда и Тебя с собой познакомить, Да с тем и проститься. О, много лучше всего знакомиться перед разлукой. Я видел, как ты на меня смотрел все эти Три месяца, и в глазах твоих было какое-то Беспрерывное ожидание. Но ожидающий твой взгляд мне вовсе не противен. Ты, кажется, почему-то любишь меня, Алешка. Люблю, Иван. Брат Дмитрий говорит про тебя Иван-могила. Я говорю про тебя Иван-загадка. Алеша. Я вот сейчас здесь сидел. И знаешь, что говорил себе? Не веру я в жизнь, Разуверься в дорогой женщине, Разуверься в порядке вещей, Убедись даже, что все беспорядочный проклятый хаос. Порази меня хоть все ужасы человеческого Разочарования, а я все-таки захочу жить. И вот как припал к этому кубку, То не оторвусь от него, пока весь не осилю. Черта-то она отчасти Карамазовская, Вот эта исступленная жажда жизни. В тебе она тоже сидит. Жить хочется. Я живу вопреки логике. Пусть я не верю в порядок вещей, Но дороги мне вот эти Клейкие, распускающиеся весной листочки. Дорого голубое небо, дорог иной человек, Которого иной раз даже не знаешь, за что любишь. Дорог подвиг человеческий. Вот тебе уху принесли, Кушай на здоровье. Уха славная, Хорошо готовят. Клейкие весенние листочки, Голубое небо люблю я. Вот что. Тут не ум, тут не логика, тут нутром, Тут чревом любишь. Понимаешь ты что-нибудь в моей ахинее, Алешка, аль нет? Слишком понимаю, Иван. Ужасно я рад, что тебе так жить хочется. Я думаю, что все должны прежде всего на свете Жизнь полюбить. Жизнь полюбить больше, чем смысл ее? Непременно так, непременно, чтобы прежде логики. И тогда только я и смысл пойму. Ну, Давай чаю. Я рад, что мы говорим с тобой, Иван. Твердый ты человек, Алексей. Правда, что ты из монастыря хочешь выйти? Правда. Правда? Мой старец меня в мир посылает. Старец сказал мне: "Будь около братьев, Да не около одного, а около обоих. Может, успеешь что-либо страшное предупредить". Увидимся еще, стало быть, в миру-то, Встретимся А ты скоро уезжаешь? Да. Но чем же весь этот ужас кончится у отца И Дмитрия? Нельзя, наверное, угадать. Ничем, может быть. А Дмитрий-то бросился на отца, как безрассудный Дурак из-за ревности к Грушеньке. Расплывется дело. Да я-то тут что, сторож, что ли, моему брату Дмитрию? Дела кончил и еду. Уж не думаешь ли ты, что я ревную к Дмитрию, что я все эти три месяца отбивал у Него его красавицу Катерину Ивановну? Она знает, что я ее люблю, любит меня, А не Дмитрия. Но он ей нужен, чтоб созерцать Беспрерывно ее подвиг верности. И все это у нее от гордости. А мучает-то она меня как! Так ты непременно завтра утром уезжаешь? Завтра же должен уехать в Москву и надолго. Иван! Это неизменно. Веришь ли, что я обедал сегодня здесь единственно Чтобы не обедать со стариком. До того уж он мне стал противен. Я от него-то одного-то уж давно бы уехал. А ты что так беспокоишься, что я уезжаю? Отвечай. Мы для чего здесь сошлись? Нам, русским, прежде всего надо предвечные вопросы Разрешить. Вот наша забота. Вся молодая Россия теперь лишь только о вековечных Вопросах и толкует. Ты из-за чего все эти три месяца глядел на Меня в ожидании? Чтоб допросить, каков верующий Али вовсе не верующий Алексей Федорович. Ведь так? А пожалуй, что так. Ну, говори, С чего начинать. Приказывай сам. С чего хочешь. Вот ты вчера у отца провозгласил, Что Бога нет. Я вчера тебя этим нарочно дразнил и видел, Как у тебя разгорелись глазки. А теперь я говорю очень серьезно. Ну, представь себе, Может быть, и я принимаю Бога. Для тебя это неожиданно? Да, конечно. Я не Бога не принимаю. Пойми ты это. Я мир это им созданного, мира-то Божьего не принимаю И не могу согласиться принять. Мучаю я тебя, Алеша. Я перестану, если хочешь. Ничего, говори. Братец ты мой, Алеша. Что я прочел в одном из сборников наших древностей. Это было в самое мрачное время крепостного права. Был-то в начале столетия один генерал, Генерал со связями большими, Богатейший помещик из таких, которые, Уходя на покой со службы, были уверены, Что выслужили себе право на жизнь и смерть своих Подданных. Ну вот, живет этот генерал в своем Поместье в две тысячи душ. Чваница, Псарня с сотнями собак. И вот дворовый мальчик всего восьми лет пустил Как-то, играя камнем, и зашиб ногу любимой Генеральской гончей. Почему собака моя любимая хромела? Докладывают ему, что этот, дескать, Мальчик камнем в нее пустил и ногу ей зашиб. Ах, это ты? Оглядел его генерал. Взять его! Взяли его, взяли у матери. Всю ночь просидел в кутузке. Наутро чуть свет выезжает генерал во всем параде на Охоту. Вокруг него приживальщики, Псари, ловчие, все на конях. Вокруг него собрана дворня для назидания, А впереди всех мать виновного мальчика. Выводят мальчика из кутузки. Мрачный, холодный, туманный, осенний день, Знатный для охоты. Мальчика генерал велит раздеть. Ребеночка раздевают всего донага. Он дрожит, обезумел от страха. Гони его, командует генерал. Ну беги, беги, кричат ему псари. Мальчик бежит. Ату его, вопит генерал и бросает на Него всю стаю борзых собак. Затравили в глазах матери, И псы растерзали ребенка в клочки. Но генерала, кажется, В опеку взяли. Ну что ж его? Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства. Расстрелять? Говори, Алешка. Расстрелять. Браво, Браво! Ай да схимник, Алешка Карамазов. Уж коли ты сказал... Слушай, Я историю с мальчиком рассказал, Чтоб вышла очевиднее. Об остальных слезах человеческих, Которыми пропитана вся земля от коры до центра, Я уж не говорю. Я тему мою нарочно сузил. О, Алеша, понимаю же я, каково должно быть Сотрясение вселенной, когда все на небе и под землей Сольется в один хвалебный глас, И все живое и жившее воскликнет: Прав ты, Господи, ибо открылись пути твои. Уж когда мать обнимется с мучителем, Растерзавшим псами сына ее, и все трое возгласят: "Прав ты, Господи", то уж, конечно, Настанет венец познания, и все объяснится. Но вот тут-то и запятая. Вот этого-то я и не могу согласиться принять, А потому от высшей гармонии совершенно Отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы только одного Замученного ребенка, который бил себя кулачком в Грудь и молился в зловонной конуре своей к Боженьке. Не стоит, потому что слезки его остались не Искупленными, а они должны быть искупленными. Я не хочу, чтоб, наконец, чтоб мать обнималась с Мучителем, растерзавшим псами сына ее. Не смеет она ему прощать. Из-за любви к человечеству не хочу. Да и слишком дорого оценили гармонию. Не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить Обратно. Это бунт. Я, брат, Уж я и думал, Что имею на свете хоть тебя. А теперь вижу, что и, И в твоем сердце мне нет места, Мой милый отшельник. Что ж ты от меня Отречешься? Да? Да? Алеша встал, Подошел к Ивану, обнял его И молча поцеловал в губы.