В доме Верховицкой

Алеша, выйдя из дома отца в состоянии духа разбитом И подавленном, направился к Катерине Ивановне. Было уже семь часов и смеркалось, Когда Алеша вошел в просторный и удобный дом на Большой улице. Его тотчас вели в залу, уставленную элегантной Обильной мебелью. Было много диванов и кушеток, были картины на Стенах, было много цветов. На столе перед диваном две недопитые чашки шоколада, Бисквиты. Только что вошел Алеша, как его сразу же поразила Властность, самоуверенность, надменность Катерины Ивановны. Ее красота еще и прежде поразила Алешу. Катерина Ивановна с сразу восхищенной улыбкой Протянула обе руки Алеше. Слава богу, наконец-то и вы! Я одного только вас и молила у Бога весь День. Я пришел. Я-- Он послал меня. Он послал вас. Ну, так я предчувствовала. Теперь все знаю, все. Постойте, Алексей Федорович, мне вот что от вас Нужно. Мне надо знать, как вы смотрите на него Теперь И на его положение после вашей с ним встречи Сегодня. Говорите просто. Самое последнее слово говорите. Он приказал вам Кланяться и что больше не придет никогда. А вам кланяться. Кланяться? Он так и сказал? Вот так и выразился? Да. Но, может быть, нечаянно ошибся в слове, Не то слово поставил, какое надо. Нет, он велел именно, чтоб я передал это слово. Кланяться. Просил раза три, чтоб я не забыл передать. Помогите мне теперь, Алексей Федорович. Вот теперь-то Мне и нужна ваша помощь. Слушайте, Если он особенно поручал вам не забыть передать мне Этот поклон, то, стало быть, он был в возбуждении, Вне себя, может быть. Подчеркивание этого слова может означать одну Браваду. Так, так. Мне самому так теперь кажется. А коли так, То он еще не погиб. Он только в отчаянии, но я еще могу его Спасти. Стойте. Не передавал ли он вам что-нибудь о деньгах? О трех тысячах? Не только говорил, но это, может быть, всего сильнее Убивало его. Но разве вы про эти деньги знаете? Давно знаю и знаю наверно. Он деньги не послал, но я молчала. Меня мучит страшная забота, Как бы сделать, чтоб он не постыдился передо мной Этой растраты трех тысяч. То есть пусть стыдится, стыдится всех и себя самого, Но пусть меня не стыдится. Я хочу его спасти навеки. И вот он боится передо мною за честь свою. Да я, может быть, гораздо более знаю, Чем даже вы. Он на ней не женится. Это страсть, а не любовь. Он не женится, потому что она и не выйдет За него. Он, может быть, женится. Он не женится, говорю вам. Что вы смотрите так на меня, Алексей Федорович? Может быть, не верите мне? Аграфена Александровна, ангел мой, Подите к нам. Это милый человек, это Алеша, он про наши дела Все знает. Покажитесь ему. А я только и ждала за занавеской, Что вы позовете. Как только Алеша увидел Грушеньку, Он приковался к ней взглядом. Правда, хороша она была очень, очень даже. Русская красота, так многими до страсти любимая. Всего более поражало в лице Грушеньки ее детское Простодушное выражение. Было еще что-то в ней. Именно эта мягкость, нежность движений тела. Мы в первый раз видимся, Алексей Федорович. Я захотела узнать ее, Увидать ее. Я хотела идти к ней, но она по первому Желанию моему пришла сама. Не погнушались мной, милая достойная Барышня. Вами-то, Вами-то гнушаться? Да вот я нижнюю губку вашу поцелую. Она у вас точно припухла. Еще? Еще? Ну, посмотрите, как она смеется, Алексей Федорович. Сердце веселится, глядя на этого ангела. Нежите вы меня, милая барышня. А я, может, вовсе и не стою ласки-то вашей. Не стоит? Это этого не стоит. Знайте, Алексей Федорович, что мы фантастическая Головка, что мы своевольная, но гордая, Прегордая сердечко. Мы благородны, мы великодушны, Мы были лишь несчастны. Был один офицер, Мы его полюбили, мы ему все принесли. Давно это было, пять лет назад. А он нас забыл. Он женился, но теперь он овдовел. Писал он, едет сюда. И знайте, Алексей Федорович, что мы одного его Только любим до сих пор и любили всю жизнь. Он приедет, и Грушенька опять будет счастлива. А все эти пять лет она была несчастна. Но кто попрекнет ее? Кто смеет похвалиться ее благосклонностью? Один этот старик безногий, купец. Да он был скорее отцом нашим, другом нашим, Оберегателем. Да ведь она утопиться тогда хотела, Алексей Федорович! Этот старик спас ее. Очень уж вы защищаете меня, милая барышня. Очень уж вы во всем поспешаете. Защищаю? Да нам ли защищать? Еще смеем ли мы тут защищать? Грушенька, Ангел мой, Дайте мне вашу ручку. Посмотрите на эту прелестную ручку, Алексей Федорович. Видите ли вы ее? Она мне счастье принесла и воскресила Меня. И я целовать ее сейчас буду и сверху, И в ладошку, и вот. Не устыдите меня, милая барышня, Что ручку мою при Алексее Федоровиче так целовали. Да разве я вас тем устыдить хотела? Милая, как вы меня дурно понимаете. Да вы-то меня, может, тоже не так совсем понимаете, Милая барышня. Я, может, гораздо дурнее того, Чем у вас на виду. Так я Дмитрия Федоровича бедного из-за Насмешки одной тогда заполонила. Но вот теперь вы же его и спасаете. Вы дали слово, вы его вразумите, Вы ему откроете, что любите другого давно и который Теперь вам руку свою предлагает. Ах, нет, я вам не давала такого слова. Вы это мне сами все говорили, а я не Давала. Я, стало быть, не так вас поняла. Да нет, вы обещали. Ах, нет, ангел-барышня. Давеча, давеча-то я, может, вам и пообещала Что. А вот сейчас думаю: Митя-то. Раз ведь он уж мне очень понравился. Целый час почти даже нравился. Вот, может быть, я пойду, Да и скажу ему сейчас, чтоб он у меня Сего же дня Остался. Я не ожидала. Эх, барышня, какая вы предо мною добрая, Благородная-то выходите. Вот вы теперь, пожалуй, меня, этакую дуру, И разлюбите за мой характер. Дайте мне вашу милую ручку, ангел-барышня, Ну дайте. Вот я, милая барышня, вашу ручку возьму и Так же, как вы мне, поцелую. Вы мне три раза поцеловали, а мне бы вам Нужно за это триста раз поцеловать, Чтобы сквитаться-то. Ручка-то у вас милая ручка, Барышня вы милая, раскрасавица Вы моя невозможная. А знаете что, ангел-барышня? Знаете что? Возьму я вашу ручку И не поцелую. Как хотите. Что с вами? А вот так и оставайтесь с Тем на память, что вы-то мне ручку целовали, А я у вас нет. Наглая! Так я и Мите сейчас перескажу, Как вы мне целовали ручку, а я-то у вас Совсем нет. А уж как он будет смеяться-то! Мерзавка, Вон! Ах, как стыдно, барышня. Ах, как стыдно! Это вам даже непристойно совсем. Такие слова, милая барышня. Вон, продажная тварь! Ну уж и продажная Сами-то вы девицей к кавалерам за деньгами в сумерки Хаживали, свою красоту продавать приносили. Ведь я-то знаю! Катерина Ивановна, ни шагу, ни слова. Не говорите, не отвечайте ничего. Она уйдет, сейчас уйдет. Алеша, милый, проводи-ка меня. Уйдите, умоляю вас, уйдите. Проводи, голубчик. Умоляю вас. Зачем вы удержали меня, Алексей Федорович? Я бы избила ее, избила! Ее нужно плетью на эшафоте через палача При народе. Но, боже, Он-то, ведь он рассказал этой твари о том, Что было в тогдашний роковой, вечно проклятый день. Приходили красу продавать. Милая барышня, ваш брат подлец, Алексей Федорович. Катерина Ивановна, может быть, это нехорошо, Но я все-таки скажу. У меня вдруг как будто озарение. Я знаю, что это нехорошо, но я все-таки скажу. Озарение мое в том, что вы брата Дмитрия, Быть может, вовсе и не любите с самого начала. И Дмитрий тоже вас не любит, а только чтит. О чем вы? Я не понимаю. Я не знаю, как я все это теперь смею. Но нужно кому-нибудь правду сказать, Потому что никто здесь не хочет правды сказать. Какой правды, какой правды? А вот какой. Вы Ивана мучаете потому только, что вы его любите, А Дмитрия вы надрывом любите. Вы неправду любите, потому что уверили себя так. Да вы, вы, вы юродивый, вот вы кто! Уходите, уходите, Алексей Федорович, Уходите.