Два ветерана

Я домой с войны, а дома слезы у жены. Забились в угол пацаны, молчат ни слова. Давай я старшего пытать. А разобрался, твою мать! Да чего ни бы он там зять, порвал бы Снова. Живучий, гад, он встал к лесне, А я вот сел, и горько мне, что День Победы на тюрьме встречать придется. Я с передачки стол накрыл, из хлеба звездочку Слепил, сто грамм воды на всех разлил, Да вот не пьется. А в нашей хате не пировские маньяки, Рублевских тоже нет, здесь мелочь, Как и я. По большей части поножовщина и драки. Есть, правда, дед, но то отдельная статья. Вчерась он выпугал всех нас: ухи поел и сплюнул В таз. Глядел из таза рыбий глаз, А в глазе червь. А у охраны тоже стол: салат, огурчики, Рассол и водкой залитый подол. Гуляют стервы. Я постучал вдруг повезет. Уха ж без соли не идет. Забуду бачку, пусть несет. Стою, мечтаю. Она пришла, глядит в глазок. Уже подdata я чуток. Еще хоть стукни мне разок. Предупреждаю. Вернулся я ни с чем и к деду сел На нары. Скажи, дедуля, правда, немец лютовал? А бабы их эсэсовские шмары? Дед отвернулся. Я в гробу их всех видал. А дед наш что-то еще не зря, за ним Отечественная вся. К нему залезли два хомря за орденами. А он ведь снайпер, он больной. Достал из шкафа именной и всех положил головой к Едреной маме. Над ним шутили мы не раз. В дуэли фриц был тоже ас. Раз все лежишь, а правый глаз с тех пор Трясется. Он глянет хмуро, он юршист. Да что там немец, что фашист? Сейчас такая сучья жизнь. И отвернется. Он не встает, считай, с вчерашнего обеда. Лежит и бредит то ль во сне, то ль Наяву. Прощайте, братцы, да живите до Победы. А я, наверное, уже не доживу. В последний раз, искрой урча, сгорела лампа Ильича. Давай стучать мы, звать врача и звать монтера. Скрипят за дверью кирзачи, в замок врезаются ключи. Ну вот дедуля и врачи тюремной скорой. Их залетело восемь рыл. Ну кто здесь доктора просил? Запахло сыростью могил, а жутко стало. И лопнул воздух от дубин. На ручках надпись "Анальгин". Все сиганули, как один, куда попало. А в темноте среди потехи и забавы, В лучах фонариков ты, как мишень слепой, Уходишь влево, нарываешься на правый, Ныряешь вправо, попадаешь на прямой. Проснулся дед наш невзначай. Ему кричу я: "Не вставай!" А он привстал, держась за край, прям под удары. И зло в глазах, как под Москвой. Я к деду, чтоб закрыть собой. Но поздно полен головой с затылком в нары. И вдруг знакомые черты, как нож врага из темноты, Ударил в спину. Жорка, ты? Попало в печень. Застыл под ребрами сапог. Фонарик высветил зрачок. Да неужели ты, Санек? Вот это встреча! И нам припомнилась совместная картинка. Чужие горы, полидевший наш спецполк. А он стоял, слегка постукивал дубинкой, А я лежал и кровью харкал на сапог. А на дверях, как в юбке черт, дубачка места Не найдет, ведь День Победы уж вот-вот все ближе, Ближе. И, поправляя свой берет, торопит Жорку. Слышь, нет, ты его знаешь? А в ответ: впервые вижу. Закрылась дверь, и боль прошла. Фриц глянул в оптику ствола, и его пуля догнала Лихого деда. Пробило время, а потом вогналось сердце сапогом под Звук салюта за окном на День Победы. Накрыл я деда, чем нашел, простынкой рваной И рядом лег с ним прямо на полу стены. Так и лежали два последних ветерана Забеспредельной необъявленной войны.