колумнист

Колумнист. Лившиц не тянул В том смысле, что язык письма у него был Поганенький, интересы давно сосредоточились на Суммах гонораров, а смысл и надобность написанного Он, между нами, игнорировал. Стиль же подтаскивал у коллег, притом ненавидя их Публично. Фактический материал хапал обоймами из всемирного Болота, не снисходя до значка копирайтера. В общем, неудивительно, что Лившица уволили. Произошло это в мае. Вовсю цвела сирень, кинотеатр "Октябрь" светился Неоном и прятал в своем намоленном древнем зале Целующихся. Москва утопала в летних террасах, Пружинила лоферами влюбленных в себя юношей и Брызгалась ароматами женских парфюмов. Лившиц тянул пиво, наблюдал все это великолепие и Захлебывался желчью. Ему было обидно, Обидно вдвойне от того, что уволила Машка Полуэктова. Та самая Машка, которая бегала за ним Все пять лет университета и от которой он сначала Отмахивался, а на третьем курсе снизошел и полгода Имел отношения. "Сашка, да ты пустой! Воскликнула она в одно пасмурное питерское утро. Ты же ничего не знаешь, оказывается. Ты вор, да еще злой на весь мир, Кричала она, натягивая оранжевые трусики, Вынырнувшие из правой штанины дизеля. Я ухожу. Какая я была дура". Лившиц лежал в постели и с ленцой пускал дым Ей в спину: "Вали, вали, вернешься". Машка уже рванула входную дверь, но внезапно Повернулась к нему и резанула как-то глубоко и Взаправду: "Ни-ко-гда". Он похолодел, но быстро забыл, А к полудню того же дня весело трепался об Ее уходе в студенческом кафетерии, Делали ставки на возвращение. Продули все. Она действительно не вернулась Ни через день, ни через год. Никогда. И каково было удивление Лившица, Когда он встретил ее в помпезном кожаном кабинете Главного редактора топового российско-американского Журнала. "Машка, во дела, вырвалось из подстертого временем Лившица, Никогда бы не подумал, что ты станешь такой крутой." Она смерила его взглядом, Помолчала и повторила: "Никогда?" И что-то было в ее тоне такое, что Сашка Осекся и подобрался. Весь день он промаялся в догадках и только потом За ежевечерней выпивкой вспомнил вдруг, Что это было то же самое "никогда", Которое врезалось ему меж бровей в их последнее Утро, так же произнесенное, а последующее: "Я прочитала ваши статьи. Испытательный срок два месяца, оклад на первое время Тридцать тысяч устроит?" Добили Лившица окончательно. "Да", ответил он, и она мгновенно потянулась к Селектору. "Катя, проводи, пожалуйста, нашего нового Сотрудника." И потекли будни. Лившиц был далеко не наивен, чтобы надеяться на Дружбу или ностальгическую встречу после первого Ледяного ушата. Да и поводов не было. Маша приезжала в редакцию пару раз в месяц, Остальное время носилась по Европе и всему миру в Поисках интересного. И находила. Журнал высоко котировался и намекал на Долговечность. Пару раз они столкнулись в паркинге, она еле заметно Кивнула и унеслась в своем седане, Обдав Лившица акустикой подземного гаража. "А еще он говорит: когда ухаживаю за тобой, Я как слон в посудной лавке. И это правда. Я так нелепо и громоздко себя чувствую. Эти откровенные признания в компаниях вроде с Открытым забралом и вспоротая тайна теряет Сокровенность. Но посудите сами, если разобраться. Говорю дико откровенные вещи, подставляю свое имя. В общем, ужас. А что делать? Не знаю. Тоскую очень. А когда встречаемся, изумляюсь Так нелепо влюблена. Чушь какая! Конечно, нет. Потом расстаемся, Час дышу великолепно и свободно, а потом тоска по Тебе накрывает с новой силой. Все приметы влюбленного. И так все банально. Ты замужем. Сын. Дом. Работа. Как несуразно влипла, а?" Работа Лившицу не нравилась не в том смысле, Что плохие условия, а просто все было лень. Как в анекдоте про пожарного: нашел новую работу, Все замечательно и зарплата, и новые товарищи. Одно огорчает на пожары ездить надо. Лившиц откровенно маялся за монитором лэптопа. Вставал, садился, звонил, пил пиво, Потом вино, следом коньяк для вдохновения. Забивал в итоге на работу вообще. Выбегал на вечерний Арбат и там шлялся до полуночи. Начиналась весна. В меру скользко. Загулы в пятницу, пара необременительных Обыкновенных постелей, измученные материалы, Зарплата в хрустком стерильном конверте. Мартовское солнце. Он просыпался ночью и томился в ожидании утра. Утром ждал вечера. В апреле, когда она вызвала его, Лившиц почуял Неладное, но даже обрадовался. Приключение. И кроме того, можно пообщаться с Некогда близкой подругой. "Я уволю вас через месяц, по истечении Испытательного срока. Ваши материалы неинтересны, темы высосаны из пальца, Язык беден, не цепляет. А зачем вы вообще пишете? Ради денег?" Он молчал и улыбался. "В общем, Саша, мне неловко отчитывать вас. Мы взрослые люди, работаем на журнал. То, что вы предлагаете, его не устраивает". Лившиц вздрогнул, услышав резкий телефонный вызов. На ее столе заерзал красный телефон. Она потянулась к нему и, ответив, поднялась и Подошла к окну. Лившиц впился взглядом в ее прямую спину, Спустился ниже, потом перевел взгляд на стол и в Куче бумаг и папок увидел вдруг крошечную стальную Флешку с черной аккуратной гравировкой "Ты". Зачем он взял ее моментально и без раздумий, Сам не понял. Может, сработала подспудная зависть и Желание подсмотреть, что у нее там сейчас внутри, У нее, ставшей изумительной, сексуальной, Успешной женщиной. Он-то помнил ее задрипанную, стоящую в курилке Университета, благоговейно внимающую его прокуренным Поцелуям и обветренным рукам. Флешка моментально стала теплой в его взмокшей Ладони. Он смотрел на Машу, воркующую у окна, И чувствовал, как теплый страх заливает грудь и Поднимается по шее к щекам. Положить обратно? Ведь еще не поздно. "Верни на место, ну", говорил он себе, Продолжая сидеть и замороженно смотреть на ее спину. "Извините". Она вернулась к столу. "Давайте-ка встретимся через месяц. В мае как раз истекает ваш испытательный срок, Может быть, что-нибудь изменится". Она впервые улыбнулась. "Все возможно, правда?" И неожиданно добавила дурацкую, странную фразу: "Чудо всегда возможно". Сегодня ты не ответила на мой звонок. Наверное, была занята. Может, не слышала, Но не перезвонила. Ты даже не перезвонила. И я мучаюсь весь вечер, и впереди ночь. И я все думаю: "Ну почему именно ты и Именно я?" Так хочется выдавить окно лбом. Второй раз звонить убийство. Может, решиться на повторный звонок, Если опять не ответишь. Знаешь, почему я люблю всю вместе взятую классику: Фугу ля минор Баха, Реквием Моцарта, Второй концерт Рахманинова, Паганини, Дворжака? Почему не могу остановиться, когда слушаю их? Стоит мне только услышать чардаш в Будапеште, Баркаролу в Венеции, заурядного французского Шансонье в Марселе, и я застреваю в них на Весь вечер, а то и на всю ночь. Я могу жить вечно в этих повторах, В этих фантазиях, в этих хитросплетениях Алогичности. Знаешь, почему так? Почему я не могу уйти? Я становлюсь платонически неуязвима. Музыка успокаивает, когда я растворяюсь в ней, Я чиста. Я не могу позволить себе стать неинтеллигентной, Невоспитанной, похотливой, грязной. Не могу позволить себе навязываться. Я такая внешне выдержанная, такая железобетонная. Кому в голову придет, что я уже на грани? Я в отчаянии, я не хочу ничего, Только видеть тебя, Пить тебя, твои скулы, гримасы, Кожу, рассматривать вены на кистях рук, Улыбку, Как ты ходишь, поворачиваешь голову. Я шпион, я партизан, нелепый в своих проявлениях. А кто сказал, что ты должна поднимать трубку? Кто сказал, что ты должна хотеть снять трубку? Господи, как же это все нелепо! Я взрослая женщина с безупречной репутацией, Громкой карьерой, абсолютно стерильная в личных Отношениях. И ты такая же взрослая женщина, Влюбленная в своего мужа, боготворящая свою семью. Когда на моем столе появляются твои удивительные Фотографии, я изучаю их часами, Пытаясь понять, как в тебе сочетается незаурядный Фотограф с абсолютно мужским взглядом на мир через Объектив и стопроцентная нежная женщина. Это сводит с ума. В редакции было тихо и пусто. Лившиц сидел и таращился в монитор. Он в буквальном смысле не знал, Что делать. Правильнее всего было бы забыть прочитанное и Уничтожить либо подкинуть Маше украденную флешку. Но шок был еще столь велик, что на действия Не хватало сил. В итоге Лившиц уснул. Да, именно отрубился, положив голову на клавиатуру. "Саша, вы почему здесь?" Она стояла над ним, держа в руке ключи. Лившиц вскочил и, загородив собой компьютер, Растерянно и даже как-то нежно со сна вытянулся Перед ней. "У-у-уснул. Черт, черт". "А", выдохнула она. "Ну, до свидания". Он смотрел ей вслед и еще секунду был готов Кинуться, обнять ее и сказать какие-то слова, Отдать флешку и пригласить выпить. Да мало ли чего еще? Но тут она остановилась, повернулась и расстреляла Его в упор. "Послушайте, Лившиц, вы правда плохо пишете. Точнее, пишете пусто. Вы пустой человек, вторичный какой-то, Не горячий, не пылкий, не интересный. Именно в этом проблема. Вот поэтому вам и не о чем писать. Извините за откровенность. Спокойной ночи". И пошла. Он задохнулся от обиды и тут понял, Что сделает. Лившиц выдрал флешку из гнезда Компьютера, схватил куртку и, хлопнув дверью, Скатился в ночной город. Утром он записался к ней на прием. Это оказалось сложнее, чем он думал. Три дня ее вообще не было в редакции. Поездка во Францию, интервью Депардье в его Знаменитых виноградниках, оттуда в Венгрию на съезд, Потом Москва и книжная ярмарка, Потом Марсель, Барселона. В общем, надо было ждать, Ждать без малого месяц. Не зря, догадался Лившиц, она так загодя его Вызвала. Знала, что времени больше не будет, А там и увольнение. "Ладно, решил он, Подожду. Заодно подготовлюсь как следует к встрече. Она будет поинтереснее, чем предыдущая." Теперь его не было видно нигде: Ни в курилке, ни в кафе, ни в барах По вечерам. После рабочего дня он ехал домой, Открывал компьютер и к часу ночи, Счастливый, выжатый работой, серый от дыма и Коньяка, валился в постель. Последний раз он был так же счастлив двадцать пять Лет назад, когда отец взял его на рыбалку, И это стало их первым и единственным путешествием. Отец тогда долго упирался, не хотел брать с собой. Мать упрашивала, а Сашка подслушивал под дверью Кухни, вдыхая клубы никотина из-под щели на полу. Подслушивал и обижался, чувствуя себя обузой. Мать все же уговорила, и они с отцом отправились Вместе. Ехали долго на отцовом "Запорожце" в дебри Под Иркутск и там разбили лагерь. Все, что осталось в памяти, рой комаров, Проливной дождь все три дня, отцова рубашка, Мокрая, но почему-то теплая, и ощущение Безграничного счастья. Надо признать, когда-то Лившиц был вполне одержимым Человеком. Что случилось с его душой, талантом? Куда делось юное, рвавшее его на части желание жить И выражать себя в этой жизни, сказать сложно. Может, замылил себя, может, просто не повезло, Но как-то все не заладилось. В свои сорок два он был одинок, Падок на глянцевые обертки жизни, Нищ, однообразен и претенциозно скучен. Машина тайна преобразила его. Он будто опять стал смазливым, Остроумным юношей, студентом филфака Питерского Универа с бойкими, язвительными сочинениями и Меткими комментариями в адрес однокурсников. В редакции его не узнавали. Катя, Машина секретарша, даже увлеклась им и всякий Раз после его визитов: "Ну что, Катюша, не вернулся наш ослепительный редактор?" Подбиралась вся в иссиженном креслице и так Застывала с пунцовыми щеками. А Лившиц меж тем творил, творил, Сияя над своим монитором. Когда он шел к своему рабочему месту, От него прямо-таки шел пар, обволакивая сослуживцев И волнуя их молекулами непривычной атмосферы. Ведь всем известно, как действует на других особо Заряженный человек. Энергия штука материальная, способная равно как Уничтожить, так и воскресить находящегося рядом. К тому же невидимая, Что втройне опасно. Так пришел май, а с ним вернулась и Маша. "Сегодня ты была рада мне, Рада мне, Рада, Рада. Мы встретились у Бори. Он, собака бешеная, стал подтрунивать надо мной, Тоже мне друг. Ты, разумеется, Ничего не заметила и не заподозрила, А Борька заливался соловьем. Какие вы красивые девчонки, как вам весело и хорошо Вместе и никто вам не нужен. Ты даже подыгрывала ему, подмигивала мне и хохотала: "О, да, Борис, ты прав, нам вы, Мужчины, абсолютно ни к чему". Я натянуто улыбалась и давилась джином, А вас все несло и несло по этой скользкой Теме. И казалось, что у меня все на лбу Написано, как у индейцев племени навахо. А ты посматривала на меня время от времени и Будто изучала. Может, ты все чувствуешь? Может, поэтому чувствуешь себя неловко?" Ты же такая чуткая и непостижимая. Мне постоянно кажется, что ты всех обманываешь, Что ты не такая девочка вовсе, какой хочешь Казаться, что в тебе черное море трагичного. И я рою следопытом, чтобы найти подтверждение своим Догадкам. Все рою и рою, и рою, Все рою и рою, и придумываю, и обманываюсь. И безысходность такая. Боже, за что мне это? За что мне такое Счастье? И я такая дура, такой нелепый стратег. Постоянно придумываю что-то. Вот решила не общаться с тобой вообще. Мне после наших встреч становится невыносимо. Решила не общаться. А тут случилась эта прекрасная выставка, И мы о ней писали. И попасть туда простому смертному было нелегко. И ты звонила мне часто, и мы как-то сблизились. Чудовищное в моем случае слово в те две недели. И я, конечно, тебе нравлюсь. Мы так здорово понимаем друг друга, и все как-то Получается легко и двигается на полунамеках. И все это здорово, если бы я не была Таким уродом, таким чудовищем. Ну почему? Почему нельзя просто дружить с тобой, Просто звонить, просто болтать? Почему, черт возьми, меня раскатывает, Как блинчик по сковороде? Почему во мне это чувство, это неистребимое желание? Почему я хочу тебя? Почему во мне разрушена межгендерная граница? Почему в моем сознании одновременно действуют запрет И вожделение? Назвать это прихотью? У меня нет времени на игрушки, Я не развлекаюсь чувством к тебе. Я построила идеальный мир, мне в нем далеко не Скучно, и на подобные развлечения уж точно нет Времени. Назвать это похотью? Ну нет. Был Костя, я любила его, но все закончилось, И после Кости не было никого. Но даже в лучшие годы наших отношений я не Испытывала к нему того, что чувствую к тебе. И все это не про секс, а как-то глубже. Так вот, я решила с тобой не общаться, На звонки и сообщения не отвечала. И так происходило долго. Потом узнала, что ты в больнице, тотчас набрала. На другом конце провода гул голосов, Смех и ты: "Ой, Маша, ты куда пропала-то? Я себе места не находила. С тобой все в порядке?" "Да. А ты как? Боря сказал, в больнице лежала." "Ай, да ерунда, все уже нормально." И гудки. Перезваниваю. "Мы тут в Клайпеде связь плохая. Машка, давай к нам. Не можешь? Жаль. Ну ладно, не буду отрывать от дел. Вернусь, созвонимся. Береги себя. Чао." Какао, блин. Моя молчаливая неприступность оказалась пшиком. Пшшш и все. Так всегда бывает, когда один не придает ровно Никакого значения общению по сравнению с тем, Кто буквально тает от него. Сижу, Смотрю в стену и не хочу ничего. Было странно. Лившиц ждал Машу сильно, Но, узнав о ее возвращении, даже расстроился. Вот он, момент, момент действия, А он как-то слишком крепко привык к своему новому Распорядку. Рабочая рутина впервые радовала его. Хотелось домой писать и быть одному. К Лившицу вдруг вернулась сладость одиночества Спутник любого творчества. "Саша, здравствуйте. Вы записались ко мне на прием Завтра, если ошибаюсь." Они все так же неожиданно встретились в паркинге. Лившиц обернулся, и сердце ухнуло в колени. Она стояла перед ним Такая беззащитная, такая весенняя и красивая, Несомненно влюбленная. Это было видно по глазам. А глаза эти Саша помнил. Ой, как хорошо! Может, ну ее всю эту затею гадкую и нечистоплотную. Ему стало жалко ее, По-настоящему жалко. "Да, завтра", ответил он. "До завтра", скаламбурила Маша, и они разошлись по Своим спящим в ячейках бетона железкам. Утром он нервничал и злился. Пришел рано и хмуро сел напротив Кати, Молчал и мял в руках глянец файла. "Сашенька, проходите", пропела секретарша. Рванул дверь и прошел к ней, прямо сидящей в Начале своей взлетной. "Я вас слушаю." "Я хотел бы вести колонку ежемесячный авторский Текст на месте слова редактора." "Слова редактора? Почему именно там?" Она удивленно крутанула карандаш Меж фаланг большого и указательного левой. "И на какую тему?" "Место хорошее, мне нравится. Тема любовь", рубанул Лившиц. Неожиданно. "Первая готова. Принес показать." "Давайте." На ватных коленях он шагнул к ней. Вообще говоря, Лившиц был не скотина и не подлец. Что случилось с ним? Что сделала ему эта вполне безобидная женщина, С которой он был близок сто лет назад? За что он так зло и расчетливо мстил ей, Влюбленной в него когда-то и сильно переживавшей Тогда свое разочарование? Кстати, может быть, именно ее разочарование в нем и Подтолкнуло его к изощренному насилию. И, конечно, ко всему этому примешивались вполне Конкретная зависть и уязвленное самолюбие. Она быстро глянула на него и вытащила из файла Печатные листы. "А почему от моего имени?" "А вы читайте, Маша, Читайте", сказал Лившиц и без спроса опустился в Непреложенное кресло. Он видел, как она побледнела. Видел, как замер в ее руках карандаш, который она Машинально крутила, как запульсировала продолговатая Жилка на лбу. А потом она подняла глаза, И окаменевший в кресле Лившиц увидел взгляд сбитой Секунду назад птицы, которая еще не осознает, Что это конец, но по венам уже бежит необратимый Холод смерти. Он сидел и отчаянно жалел о том, Что сделал. Стыд распирал его изнутри. Быстро скапливалась слюна, глотать ее было тяжело. Желание отмотать все назад, исправить, Уничтожить совершенную низость звенело в нем Колоколами. И в то же время он понимал, Что сделанное не изменишь, и тоскливо предчувствовал Грядущее барахтанье в муках совести. Кроме того, ему нравилась получившаяся работа. Машины влюбленные записки дали хороший импульс, А его, Лившица, легкий и цепкий почерк сделал их Литературными. Текст получился живым и пылким. "Вы уволены, сказала она. Идите вон". Лившиц встал. Гнев поднялся в нем до краев. Стараясь не расплескать его, Лившиц, Аккуратно переступая, дошел до двери и сказал: "До свидания, Машенька. Удачи вам и большой взаимной любви". И, наигранно помедлив, добавил: "Флешку оставлю в Приемной у Катерины. Покааа". Сладко улыбнулся и закрыл дверь. Машин текст появился через две недели. Первые дни после катастрофы Маша все делала Механически, постоянно ожидая известия о том, Что ее сокровенное взломано, растоптано и предано Публичному бичеванию. Но постепенно она привыкла к состоянию быть начеку и Даже стала забывать. "Будь что будет", периодически думала она, Сидя перед экраном телевизора с бокалом вина. Ну, расскажет, ну все вскроется, ну, Уволят, ну, выгонят отовсюду, ну, Уеду. Сначала в Таиланд на ретрит, потом метнусь в Африку, Через год осяду в Лондоне, буду писать что-нибудь. Постепенно жизнь так или иначе восстановится. Но сердце весило тонну, и уговорить себя, Тем более убедить, что потерять имя и репутацию, Так непросто заработанные, будет легко, Она не могла. Позвонил, конечно же, Борька. "Кто слил?" Первым делом спросил он. "Лившиц." "Как?" "Украл флешку." "Пидарас." Борька замолчал. Маша практически видела, как на другом конце Телефонной связи Борис потирает ладонью лоб его Коронный жест. Одновременно закурили. "Борь." "А?" "Прости меня." "За что, дуреха? За что простить?" "Ну, все это так гадко, так мерзко выглядит." "Брось, Маш, ты прекрасно знаешь, что я наглухо по Женщинам и других вариантов не понимаю. Но ты мой друг, и я тебя люблю. Так что хватит нести порожняк, а." Замолчали. "Борь, Что делать-то?" "Ох, не знаю. В редакции полный шухер. Люди в шоке, конечно. Сегодня утром появилось в сети. Причем этот подонок кроме слива в сеть сделал Рассылку каждому, чтобы, так сказать, Не пропустили хит сезона." "Борь, что мне делать?" "Не знаю, Машка, надо думать. Я сдутый сейчас вообще, ни черта пока не понимаю." "А она, думаешь, знает?" "Вика?" "Да." "А тебе не похуй? вдруг взорвался Борька. Вика-Шмика, у тебя карьера рушится, а ты "Вика Знает, Вика знает". Да похер, знает она или не знает. Вот Гамбридзе точно знает, и этого достаточно. Ты прекрасно понимаешь его реакцию. Это же типа каминг аут. И кого? Главреда "Ценностей", ужас." "Если Вика знает, это конец." "Маша, ты реальная дура, правда. А Вика твоя знает. Звонила мне, узнавала твой адрес. Идиотки." И Борис яростно отключился. Где ты, мой Бог? Ты оставил меня или притаился И смотришь, Осуждаешь или жалеешь, Защищаешь или отвернулся? Что мне делать теперь, маленькой девочке, Запертой в клетке своего позора, замурованной в Подвалах своей крепости? Что мне делать теперь со своей разрушенной жизнью? Где взять силы? Где обрести мужество? Как справиться с этим? Что мне делать, боженька? Девочка моя, я люблю тебя так же, как любил, И буду с тобой до конца. До самого конца буду с тобой. Тебе придется тяжело. Твой прежний мир разрушен. Ты стоишь на высокой стене, и копья будут лететь В тебя, беззащитную, и ранить твою душу. Люди черствы и жестоки. Они будут бросать в тебя камни. Будь готова к этому. Но не все. В мире больше хороших людей. На них опирайся, Их слушай, к ним иди. А я твой Бог, и я им останусь. И ничего не изменилось между нами, Ибо помыслы твои чисты, моя девочка, И ты не совершила ничего страшного. Любовь, Машенька, не знает ни имен, Ни тел, ни стыда. И самый большой грех ложь самому себе и гордыня. Самое ужасное жить не свою жизнь. Иди на свет и храни лицо. И да пребудет с тобой милость моя и прощение Мое. Вика приехала вечером. В принципе, Маша уже была готова ко всему. Две недели с момента увольнения Лившица до его Сегодняшней выходки она мучилась в ожидании. Теперь все самое страшное, наконец, случилось, И ей стало даже как-то легко. Ну что же, все тайное всегда становится явным. Сели в кухне. Долго не решалась смотреть Вике в глаза. Потом превозмогла себя и решилась. Вика смотрела в упор, расстреливая прямым взглядом. Выдержать его было сложно, но в Маше поселилось Непробиваемое спокойствие. Она вдруг поняла, что выдержит, Выдержит все. Извини, что втянула. Молчание в ответ. Наверное, мне следовало быть осторожней. Молчание в ответ. Прости меня, ради бога, я просто не знаю, Что теперь делать. Молчание в ответ. Я люблю тебя. Ты понимаешь, что жить здесь нам не дадут? Ответила Вика. В Аргентине они провели первое лето. Жили так, будто до этого лета ничего другого не Было, будто они всю жизнь были вместе. Мозаика непостижимым образом склеилась в законченный Витраж. Ни отнять, ни прибавить. Осенью переехали в Марракеш. Вика фотографировала, журналы покупали снимки. Ванюша, сын Вики, на следующий год должен был пойти В школу, и они планировали осесть во Франции. Однажды утром Маша взяла Ваньку и вышла в город Погулять до завтрака. Они шли по огромной рыночной площади, Улыбаясь марокканцам, приветствуя уже знакомых Торговцев. Ванька, кофе маме принесем? Конечно, кивнул он. Они зашли в уличное кафе, Подошли к барной стойке, И Маша внезапно увидела Лившица. Ее будто ударило в грудь. Спазмы сжали горло и опустились под ребра. В первую секунду Маша хотела убежать и забыть то, Что сейчас произошло, но замерла, Понимая, что ни за что не уйдет. Она не видела его с тех пор. Лившиц изменился, высох, поседел. Огромные яркие синие глаза выжигали то место, Куда попадал его взгляд. Они смотрели друг на друга, и она чувствовала запах Его кожи. Видела его запавшие щеки и бороду, Которой он прежде никогда не носил. Она смотрела ему в глаза и летела над ночной Москвой, теперь навсегда покинутой, Над зданием ТАСС, где работала, над домом родителей, Которых больше никогда не увидит, Над морями, соль которых хранили молекулы ее кожи, Над невероятным Сантьяго, где они с Викой стали Близки, над огромной землей, которая теперь Полностью принадлежала ей. Лившиц смотрел на Машу и понимал, Что сегодня, наконец, обретет покой, Что после встречи, которой он так хотел и так Боялся, Наступит новая, абсолютно свободная жизнь, Что камень, который давит его грудь и мешает дышать, Упадет на землю и станет крупицей ее рельефа. Так они стояли посредине незнакомого города и Смотрели друг на друга, не в силах сказать ни Слова, не ощущая раскаленного воздуха, Толкающих их людей, гортанных криков марокканцев и Неба чужой страны над их головами. А потом Лившиц шагнул к ней и обнял, А она прижалась к нему. Ибо кроме прощения и любви нет ничего важнее на Этой земле, и никому из нас не узнать свою Судьбу. А тех, кто помогает вершить ее, Мы можем только принять и отпустить. И так они застыли в немом "Прости". А Ванечка тем временем все лопал и лопал пахлаву, Которой угощала его молоденькая марокканская Официантка, улыбаясь и подмигивая семилетнему Светлоглазому мальчику, держащему свою ладошку в Ладони красивой женщины с умиротворенным, Счастливым лицом.