карантин

Карантин. Ну, наконец-то, слава богу, карантин. Наконец-то причина, не мной придуманная, Не позволяет мне выйти из дома. Это не я не пришла на переговоры, они сами Собой отменились. Не я сорвала эфир, его просто не организовать. Не я, не я, Не я, не я. Наконец-то меня нет и я Есть. Я есть близко, но не потрогать. Я в самоизоляции, разрешенной и введенной всеми Странами и во всем мире. Наконец-то внутреннее и внешнее совпало. Господи, какой же это кайф и как это справедливо. Ты увидел нас, беснующихся, одуревших от своей же Скорости и переизбытка всего и вся. Ты больше не мог наблюдать, как мы несемся в Пропасть, и сказал: "Стоп". Тут все и началось. Тот, кто не внял и проигнорировал опасность Заражения, заболел и умер. Тот, кто внял, но не повезло, заболел и умер. Тот, кто моментально запарикадировался в четырех Стенах, пока жив. Посыпались счета, мы стали банкротами. Кто-то вообще, кто-то частью. Слава богу, не речи, Ибо только речь сохранила свою стерильность и, Пробив нефтяную скважину сознания, Рванула на поверхность. Правда, и здесь мы не сдались, тотчас назвав это Словом "онлайн", и, врубив запасную скорость, Уже официально вперились в мониторы своих девайсов. Однако вся эта непромытая, неразборчивая выгребная Яма информации под названием виртуальность Объективно слабее исконной человеческой тактильной Жизни. Нам необходимо трогать и нюхать, нам нужны запахи и Молекулы кожи. Мы живем инстинктами, которые оказываются сильнее Неосязаемого. Сродни тому, как самое страстное и возвышенное Гомосексуальное семя проигрывает потоку, Несущемуся в резервуар жизни, находящейся между ног Женщины, так же и мы в конечном итоге изменяем Виртуальному миру, который нельзя съесть на обед с Одной единственной, но настоящей горячей чашей риса. Как победить писательство и просто укладывать на Бумагу штабелями прямые и четкие мысли, Безукоризненно звучащие в сознании? Я избавила себя от запятой и заглавных букв, Заведомо дав дорогу прямому выражению речи. Но всякого, кто садится за печатную машинку, Ждет садистская подножка. Ты придумываешь в голове блистательные абзацы, Но записать их слово в слово не выходит. Разве что первое, старательно его вызубрив и с Великой предосторожностью, как десяток яиц, Отнеся на алтарь письма. Но за первым предложением должно следовать второе, Третье и четвертое. Тут-то катастрофа и разворачивается во всем Масштабе. Слов почему-то нет, А минут через десять гипнотизирования зрачком Пустоты мысли испаряются вовсе, И наваливается усталость. Чаще всего трепыхание очередного романиста Заканчивается в начале листа. И поделом. Количество публики, Именующей себя писателями, таким образом хотя бы Немного ограничивается. С возрастом писательство становится ходьбой по Канату. Чуть отвлекся нырнул вниз. Прибавьте к этому отсутствие шеста, Который на манер соломинки все-таки держит Балансирующего на канате. Литераторам в помощь только лихо закрученный мозг, Да и он с годами терпит все больше и Больше поражений в силу своей изношенности и Усталости, не компенсируемой самым длинным и сочным Сном. Продлись этот карантин еще пару лет, С уверенностью могу сказать, что стала бы абсолютно Счастливым и, как ни парадоксально звучит, Здоровым человеком. Но все это закончится очень скоро, даже скорее, Чем я привыкну, что дни стали полноценными. Прекращу, теряя драгоценные десятки минут, Носиться по дому с этажа на этаж, Пытаясь все успеть И в итоге ничего не успевая, и войду в Полнокровный внутренний мир, в котором некуда Спешить. Все это закончится, прежде чем я стану, наконец, Настоящей семьей с детьми, и они почувствуют Незыблемость нашей ежедневной радости. Прежде чем напишу десяток рассказов для новой книги, Которую вы сейчас держите в руках, Прежде чем надышусь домом, который я построила Пятнадцать лет назад, но до этой весны никогда в Нем, в сущности, не жила. Все очень скоро закончится. Стоит только увидеть в новостной ленте: "Вирус Побежден". Стоит только включить и услышать: "Вирус побежден", И люди по щелчку поверят, что это правда, И тотчас опять рванут в свою привычную оголтелую Жизнь. В конце концов, эффект плацебо никто не отменял, Хотя в нашем случае это скорее ложная беременность. Многие отметят победу над вирусом, поднимая бокалы, Обнимаясь и пожимая руки без довольно дикого и Популярного нынче вопроса: "А ты их мыл?" То, что только два дня назад они боялись нести Домой продукты и выбрасывали пакеты, Забудется от силы через месяц. Таким образом, люди опять ничего не поймут. Опять понесутся стремглав по дням, Временам года и пятилеткам жизни. И я побегу. Я ничем не лучше других, Просто осознаннее и громче многих страдаю от Несуразности своей жизни в целом. При внешней реализованности и благосклонности Окружающего мира во мне перманентный раздрай. Мне все чаще приходит в голову, что я живу Не своей жизнью. Я будто постоянно не успеваю сделать самое главное. Я будто занимаюсь не тем, что действительно Необходимо моей душе и сознанию. Моя скорость предельна. Болит, на всех парах несется в верном направлении. Дух захватывает и, казалось бы, хватит. Тем более что явно опасно. Но я опять нажимаю на газ, прекрасно отдавая себе Отчет в том, что асфальт уже пахнет паленой резиной. Я ничем не отличаюсь от мира, который сходит с Ума. В конце концов, мотив не так и важен. Как избавиться от неизбывной тоски по вечерам? Как избавиться от грусти, которой чересчур много и Которая уже давно не плещется песнями в горле, А поперек него стоит? Причина печали вовсе не в физическом одиночестве. Меня вполне устраивает отсутствие рядом такого же Двуногого существа. Домашний мир организован для меня одной и терпит Деления на два. Пресловутая зубная щетка гордо торчит мачтой в Стаканчике на раковине. И не думаю, что паруснику нужна вторая. Он быстр и вдвойне легок. Случайные гости хороши тем, что они гости. Задержись они дольше уговоренного, и началась бы Пытка существования в одном довольно замкнутом Пространстве. Дома мне хватает детей. Они, рожденные из моей лимфы, крови и клеток, Не вызывают ощущения чужого, инородного, Того, что неизбежно чувствуешь рядом с каждым Попадавшим фокус моего зрачка, как бы глубоко он не Прятался в складках простыней и подушек. Намного приятнее потянуться утром всем телом, Выгнуться и выдохнуть: "Аххх", Чем, придя в сознание, первым делом уткнуться в Чьи-то сонные, вольготно раскинувшиеся руки или Пахнущую спину. Причина и не в одиночестве души. Еще сравнительно недавно одиночество было проблемой. Но и душе свойственно приспосабливаться к условиям, В которые ее порой насильно поместили. Душа подвижная субстанция, сродни воде, Она принимает любые формы, и это в итоге ее Спасает. Моя заполнила резервуар в форме восьмерки, Лежащей на боку. Иными словами, Бесконечности, тем самым предоставив себе Возможность полной гуттаперчевой свободы без боязни Острых углов, подкарауливающих квадратов, Ромбов в виде морских рыб и уж тем более Банальных треугольников. К тому же душа, как и ребенок, легко выздоравливает. Нежные ткани рубцуются быстро. Скорее всего, причина молчаливого и упрямого Отчаяния, живущего во мне все эти докарантиновые Годы, лежит в бессознательном. Именно оно определило мою суть, Заложенную до рождения. И чем больше я отдаляюсь от сути себя, Тем громче вопиет бессознательное, Испытывая на себе насилие чужой природы. В конце концов, одна из самых принципиальных задач в Жизни ответить себе самому на вопрос: Кто я? Меня выбивает из равновесия и гармонии перманентное Чувство, что я ничего не успеваю, Что горы лет прожиты неполно, с КПД в сорок Процентов. Скучно, нечего делать. Господи помилуй! Падаю на колени перед книжным Шкафом. Когда это все прочитать? Чтобы осилить хотя бы половину, требуется карантин Длиной в новую жизнь. А чтобы объяснить себя, нужна еще одна. Солнце выжигает узоры на сетчатке, и сознание Мечется, загнанное в угол отрезками времени. Тридцать минут на чтение, шестьдесят минут на Дыхание, два часа на общение с детьми. И все это под прицелом следующего за ним нового Отрезка. Кажется, я поняла, что такое нирвана. Сознание, утонувшее в бесконечном, глубоком, Неторопливом потоке времени. Невозможно жить на бегу, невозможно постигать на Лету. Это превращает жизнь в ширпотреб в его изначальном Значении: недолговечное, бросовое, Дешевое, сиюминутное и становящееся непригодным После третьей стирки. Сегодня мне нельзя выходить в мир людей. Это грозит непониманием, обидами, скандалами, Срывами. Я должна наесться словами, напитать разум Уравнениями фраз, утолить насущную острую Потребность в мыслительном процессе и ни в коем Случае не в вербальном. Словам нельзя позволять выползать на поверхность. Они разрушают мою оболочку, тонкую, Как пульс больного, вышедшего из комы. "Молчание лучший способ вести беседу", Сказал Уильям Хэзлит. Выходить из комнаты по совету нашего гениального Поэта вообще нельзя. Это чревато срывом. Жизнь, давшая течь, выскальзывает из рук, Как карп, и бьется в раковине моего сознания. Сегодня ее не поймать, не приручить. Карантин набирает обороты, и ломка очищения Неизбежна. Я крошу свое сознание молотком, ловя на лету Осколки, и приклеиваю их к листу бумаги. Талант нуждается в ежедневной работе, Подобно цветам в вазе. Забудешь сменить воду и загниют. Вопрос выбора смешон. Вот я, я такая, как есть. И вот вам моя природа, вопящая от недостатка чистой Воды. Талант в постоянной зависимости от того, Кто наливает воду, от его добросовестности. Все эти годы я меняла воду сама. Я добавляла в нее сахар, Но, видимо, в вазе стояли только розы Без необходимых им побегов других пород. А может, цветы мутировали в водоросли, А я этого просто не заметила. Скажите мне, кто был прост, кто был свободен? Кто из них, уже покинувших нас, чьи слова мы Повторяем и учим наизусть, был спокоен? Кто, наконец, был уверен в собственной Полноценности? Смею предположить, никто. Как мистер Никто у Вандермеля, Так и каждый из создающих проживает несколько Жизней, постоянно делая выбор и плутая по дорогам Без указателей. Творчество удел юродивых и крайне неуверенных в себе Людей. И нужно определенное, отчасти эксгибиционистическое Мужество, чтобы принять то, что тебе уготована роль Жертвы. Особенно когда природа двойственна и сила духа имеет Высокую степень ригидности. Какими были эти люди, мы не знаем. И насколько им было тяжело тоже. Мы видим только результат их попыток объясниться с Миром. А что творилось в голове у Гауди, когда он, Не признающий прямых углов, бродил по Барселоне, Рисуя в голове причудливые здания овальной формы? О чем думала Цветаева, готовя ненавистные обеды? Явно же не о картошке, булькающей в кастрюльке. Как надевал ботинки, завязывал галстук Феллини? Кого видел Бродский, когда смотрел в текучую Амальгаму зеркал? Что происходило в их головах в самый что ни На есть момент жизни, потоки которой имеют начало Утром и конец вечером? Бесконечно день за днем, заключенные в одиночную Камеру своей головы, они пытались подписать договор С внешним и внутренним и терпели поражение. Ибо никому не дано обогнать время. К тому же условия игры меняются каждый божий день. Ровно в тот момент, когда веко поднимается и глаз Начинает различать трещины на потолке и щуриться от Солнца, затаившегося в складках штор. И кажется, вся эта мука продолжается вечно, Что по факту составляет сокрушительно ничтожный Отрезок времени: семьдесят пять, Тридцать семь, сорок два. Как все успеть, даже смирившись с тем, Что категория "все" недостижима? Как оставаться начеку все отмеренные годы не Заблудиться? Талант требует ежедневного подтверждения, И это работа с неподъемными гирями, Которых никогда не было в тренажерном зале. Записываю сейчас это и тороплюсь. Делаю по три-четыре ошибки в напечатанном слове. Возвращаюсь и с идиотской, неуместной педантичностью Исправляю их, теряя в темпе и жертвуя новой мыслью. Скорость письма, увы, зависит не от скорости мысли, От сноровки пальцев. Так и происходит. Мы всецело подчинены быту и вопрос Что первично: сознание или бытие, Однозначно решается в пользу последнего. Во всяком случае, на сто человек, пишущих роман и Внезапно обесточенных вследствие падения Электрического щитка, погрузившего письменный стол в Полную темноту, найдутся от силы трое, Способных продолжить письмо в полнейшей темноте. Что же будут делать остальные девяносто семь? Конечно же, искать спички. Все это, по сути, ликование. Момент максимальной экзистенции довольно краток и Ярок, как пик наслаждения. Следом накатывает миг покоя. Переизбыток слов заканчивается. Первая порция уже намертво приклеилась к листу, И можно, меланхолично улыбаясь пустоте перед Собственным анфасом, отгрызть кусочек яблока, Чтобы вслед за этим, выйдя в нетипичный мороз Апреля, выкурить сигарету. Наделенная правом быть дома и, Наконец, заниматься тем, что предназначено, Я чувствую каждую минуту дня, но без боли, Досады. День течет через меня весь до капли. Инерции практически нет. Ну разве что в четыре часа пополудни, Когда первая порция энергии жить заканчивается и Приходит усталость, которую не победить ничем, Кроме краткого сна. Сейчас я живу максимально так, как хочу и как Должна. И даже дети с их неукротимым нравом и бесконечными Уроками не выбивают из колеи. Ребро Адама ни дать, ни взять. Мы теряем себя, каждую секунду растворяясь в том, Что называется временем. И спастись невозможно. Реку не повернуть вспять. Но если я так остро это чувствую, Может, мне не подходит водоем? Может, действительно стоит уйти в безумно коварный Океан, в котором рефлексия человека с лихвой Компенсируется необузданностью тонн воды. Если повернуться лицом к волнам и научиться грамотно Их встречать, с ловкостью серфера маневрируя и входя В коридоры небоскребов воды Думаю, это устроило бы меня намного больше, Чем регулярные пошлепывания пресной волны, Не знающие вкуса соли. Я состою из крови и воды, а моя душа, Соленая душа моряка из белых кристаллов, Которые все чаще выливаются из глаз. Нельзя бежать от себя. Тем более, когда этот бег регулярно приводит тебя к Бетонному забору, о который ты бьешься лбом. И ничему не учат шишки. Мы вечные дети, переставшие ждать зубную фею. Не на что менять монетки. Уже все выпало и нечего предложить взамен. В конце концов, каждый из нас останется при своем. Каждый делает выбор, и каждый оказывается наедине с Самим собой. И уже не понадобится мировых катастроф. Достаточно будет катастрофы собственной судьбы. Я не уверена, что смерть ставит все на свои Места. Для тех, кто остается после нас, ровно напротив. Ибо смерть неразлучна со скорбью, Затмевающей рассудок. Встретившись с ней в образе своих близких, Мы вряд ли в состоянии объективно оценить прошлое. К тому же с позиций того, кто уже на Другом берегу и явно, в отличие от нас, Распрощался со страданиями. Но ясно одно: После того, как она приходит, каждый становится Счастлив так полноценно, как не был все годы, Проведенные на земле. Ибо земная скорбь иссушает земную радость. Мы несовершенны и не знаем меры. Мы охотимся за любовью, получаем ее и потрошим до Тех пор, пока она не испускает дух. Свято место не бывает пусто. Охота бесконечна, но нет двух оленей в лесу. И в следующий раз мы находим уже не любовь, А ее эрзац, который, не будучи полноценным, Заменяет свободу ревностью, а мудрость страстью. Итак, исчерпав свои ресурсы, расставшись с Надеждами, утратив иллюзии, на две трети Опустошенные в первой части жизни, Всю вторую ее часть мы просто бежим И делаем это уже исключительно по инерции. И именно смерть, прервав этот Сизифов бег, Делает нас неповторимыми людьми. А память о нас вечной. И наконец-то, слава богу, карантин. Возможно, мой последний шанс все изменить, Оставшись прежней.