Старый двор

Жизнь пронеслась, её всегда недоставало. Опять за жизнь пойдёт неспешный разговор, Как наша юность бесшабашная упала Звездой хрустальной из небес на старый двор. На окнах фикусы надменные стояли. По вечерам похмельный пел аккордеон, И наши батьки сорок первый вспоминали. А инвалид без ноги пил одеколон. Давно уж мамы нет, но, кажется, Опять зовёт домой. А я доказываю в драке, кто неправый. Мы вырастали из штанов, мы выживали, Боже мой, почти без хлеба, но под песни отужавы. И мы, забросив надоевшие тетрадки, На Соньку пялились двором, она плыла. У Соньки Цейтман с головой не всё в порядке. Она в концлагере три года провела. В её глаза большие всем двором влюблялись. Стихи писали на прямой и неворот. А мужики над нами глупыми смеялись. Её водили на чердак за бутерброд. А сколько было разговоров, сколько крику, Как в пересудах волновался старый двор, Когда под праздник налетел на чью-то пеху Колюня Северный, завязки бывший вор. Кричали граждане: "Вот так ещё семейка!" Кто вытирал глаза платком, а кто был и рад. Дырявый тазик на обшарпанной скамейке, Там плакал в мокрой белье Колюнин баран. О, детство светлое, суровая обитель! Как вырастали мы, доныне не пойму. И враг народа, бывший лётчик-истребитель, Читал нам светлые стихи про Колыму. А мы над рифмами корявыми смеялись, Но от врага народа были без ума. И в Соньку Цейтман мы по-прежнему влюблялись, А бутерброды ей таскали Задарма. Давно уж мамы нет, но, кажется, Опять зовёт домой. А я доказываю в драке, кто неправый. Мы вырастали из штанов, мы выживали, Боже мой, почти без хлеба, но под песни отужавы.