ТРЕК 01 - ВСТУПЛЕНИЕ + АВТОБИОГРАФИЯ

Мое взрослое детство. Я хочу попытаться рассказать о своем отце человеке Сильном и слабом, веселом и трагичном, Умном от природы и почти совсем неграмотным в Сегодняшнем понимании слова "образование". Из прожитых семидесяти пяти своих лет сорок пять Папа жил в городе, но так и не научился Говорить грамотно. Город и цивилизация его как бы не Коснулись. Люди, которые хоть раз общались с ним, Встретив меня через время, всегда задавали один Вопрос: "А как твой папа? Ну расскажи про своего папа. Ну, пожалуйста". И я рассказывала. Они смеялись, поражались его неожиданным поступкам, Его речи, ему. И я не могла им сказать, Что его уже нет. Что с семнадцатого июня тысяча девятьсот семьдесят Третьего года я мечусь И нигде, ни в чем не могу найти покоя. Только в работе. Я знаю, что надо отдохнуть, но боюсь этого. Ведь тогда у меня будет свободное время и опять На меня обрушится тоска, боль, Пустота. Ведь нет больше моего папы. Папа прошел через всю мою и мамину жизнь, Наполнив ее радостью, юмором, уверенностью, Что мы с мамой прекрасны. Автобиография. Папа часто и с удовольствием рассказывал о себе. Я попробую воспроизвести его речь как можно точнее, Потому что без этой речи нет моего папы. Мой папа, Марк Гаврилович Гурченко, Родился в деревне Дунаевщина Рославльского района Смоленской области. Он родился в тысяча восемьсот девяносто восьмом Году, но всем говорил, что в тысяча восемьсот Девяносто девятом. "Марк, ехидно спрашивала мама, Ну зачем ты врешь? Ты же по паспорту тысяча восемьсот девяносто Восьмого года. Ну что тебе дает один год? Не надо, Лелечка, не выводи меня". Обычно горячий и невыдержанный папа, Когда речь заходила о его возрасте, сразу притихал и Всегда терпеливо объяснял маме: "От человек, ну что ты скажешь? Я ж тебе говорил, что тыща восемьсот девяносто Восьмой год при царской службе служив последний Год, а я у царской службы не служил. Значит, шо выходит? А? Ага, то-то. Ну, болван есть болван. Да зачем мне врать, голова ты? Я ж у весь як на ладони. Да, у девять лет я вже батрачил. Пас у помещика Юдоговского лошадей. Солнце усходит, и я встаю. Раз заснул, а лошади у клевер. И в аккурат у этой самый момент помещик проезжав, Поля свои проверяв. Он меня сонного пугаю, ну кнутом, Значит, як подтянет. Во было дело! Я вскочив: пан, бейте сами, только батьке не Говорите, батька меня насмерть заживет. А когда пригнал лошадей, пришел у хату, Батька бил. Да что там говорить? Бил и приговаривал: учись, сынок, Жить, мать твою, триста богов. Да. Да, Батька меня вже и здорового бил. Но, правда, було за что. Раз, мне уже тогда лет двадцать було, Усю ночь с хлопцами у соседи Сморкачевке с девками Гуляли. А у четыре утра уже у поле выходить Надо. Приплелся пьяный, а тут усе уже меня ждут. Стоять коло хаты батька, матка, Браты Иван да Мишка. А Егор ще маленький был, у хате спал. Батька с топором на меня идет. Матка бросилась на него, он ее вдарив, Она об землю. Ааа! Усе вскипело у меня за мать, батька ее часто Бил. В глазах все враз потемнело. Уже не помню, что и як, но пошел прямо На батьку. Ааа! На родного отца руку подняв. Ну, держися! Побежал батька у хату, а с хаты выходит с Ружьем. Целит прямо в меня. Стою, Увесь похолодел, зубы стиснув, Сам ни з места. Ну, думаю, все, Марк, отжил ты свой век. И батька стрельнув. Осечка, брат! А ружье новое было, осечки не давало. Все стояли белые, як мел. "Нууу, долго жить будешь, сукин сын. Моли Бога, сынок". Вдарил об землю ружье и пошел у степ. Да, Вот и скажи, что Бога нет. А? Новое ружье и осечка. Неее, какая-то сила есть. Вон уже я и батьку своего пережил. Хай земля ему будет пухом. Да, ну а дальше у революции служив, Побили у всех помещиков, так что там говорить? Ну а потом, значит, бросили меня с группою наших Хлопцев на это, это, как его? Раскулачивание, да! Ну, а у меня, знаешь, характер. А когда выпью, да что там говорить? Одним словом, молодой, горячий. Одного кулака так прижал, насилу ребята оттащили от Греха подальше. "Не, Марк, так круто нельзя, надо полегче". Да он же хлеб прячет, а люди с голоду Пухнут. Полегче. Ну, короче, это, словом, дело не для меня. А у это самое время в аккурат усе наши Деревенские хлопцы у город подалися, Многие подалися у город, у шахты, У рабочий класс. Ну и я с ними. И вот у Кривом Рогу на руднике десять лет забойщиком был. Да, братва! Там такие драки были, куда там! Деревенские хлопцы такого сроду не видали. Там меня, наверное, и сейчас многие помнят. Да, особенно этой, брат. Показывал папа на женщину, если в компании Слушателей находилась такая. А если женщин не было, то смотрел на маму. Да что там говорить, У те годы Эта брата у меня было, хе, Сотни. Ну и любили же они меня. Эх! И тут же, быстро оглянувшись, нежно позвав: "Крошка", Папа стал маму так ласково называть, когда ее вес Приближался к ста килограммам, И убедившись, что мама не слышит ничего, С удовольствием продолжал. И все вырастал и вырастал в глазах Мужчин-слушателей. Хе. Да. Да. Ну, значит, дальше. Да, да, забыл. У деревне я ще хлопцев веселил Девок на двухрядной гармони, а у Кривом Рогу дело Пошло чуковней, шустрее, значит. Перешел уже на трехрядный баян. Да что там, ни одна свадьба без меня не Обходилася. И меня любили с дорогою душою. Ну и я у всем по ласке. Да. А дальше? А, ну дальше. Дальше у тридцать втором году меня высунули у в Интеллигенцию. Да. Тогда много способных хлопцев посылали на высшее Образование. Меня у Харьковский муздраминститут. Он тогда в аккурат стоял на Брусадском спуске. Выдержав я этот институт у всего два года. Во где, братва, испытав я исключительный голод и Позор. Да что там, мамоньки родные! Ну, образование у меня что? Четыре класса Поповской школы. Ну, немного техникума у Кривом Рогу. А тут тебе и политэкономия, и Капитал Маркса. Ну куда мене усе ето? Иногда в компании своих коллег баянистов, Рассказывая о периоде жизни в муздраминституте, Папа мог вдруг процитировать наизусть изречение, Которое он запомнил на лекциях. Их он произносил подчеркнуто литературно, Даже букву "г" говорил твердо, Как москвичи. "Да, братва, Жизнь есть борьба. Маркс он тебе не дурак. Такую, брат, богатую книжку наскородил. А жить у в обществе и быть свободным от Общества никак нельзя, братва. Во какое дело". Чем озадачивал всех своих дружков. Да, вволю тогда посмеялися надо мною городские Хлопцы, За что, правда, неоднократно были мною Отхристосованы, пока усе не попритихли. Да я и сам чую, куда мне усе ето, Куда за ими отстаю. Да я ноты одни полгода учив, а там и Теория, и гармония. Выйду до доски, лицом встану путаюся. Усе смеются. Спиной встану усе штаны в латках, Смеются. Но мне усе трусится, еле сдерживаюсь. Стипендия гроши, кишки трещать, Одеть нема чего. Ну хоть караул кричи! Ой, Да. Да. И тут в аккурат устроился я у одной Школе детям на переменках играть. У раз десять рублей. А? Ага, Вижу, дело пошло чуковней. И тут смотрю, Секретарь комсомольской организации, Такая крепкая, тицохи большие, Глаза приятные. Ну я ей и говорю: "Будь ласка, Барышня, помогите мне детей организовать". Так нежно ей говорю, ну словом, Подлажу до ней. "Ну конечно, пожалуйста, дядя Гриша". Так интеллигентно, культурно отвечает. А меня тогда Гришею звали. А то говорят: "Что у тебя за имя Марк? Нерусское это имя". Ну як же нерусское? Як же не русское, когда я родился двадцать третьего Апреля, на день святого Марка, так меня Марку и Назвали. Да у меня усе браты: Иван, Мишка, Егор. Батька Гаврила Семенович, Матка Феодора Ивановна. Усе русские, да у вся деревня русские. Но и--у нас других из роду не было. Да, так вот, эта самая комсомольский Секретарь говорит мне: "Дядя Гриша, С удовольствием помогу вам. Только расскажите, научите, пожалуйста". Да, Вот я и навчив на свою голову. Вже тридцать лет вчу. И это ж и была Лялюша. Ну, Лёля. Елена Александровна Симонова, Люсина мать. Это была моя мама. Тогда она училась в девятом классе. Мама была тысяча девятьсот семнадцатого года Рождения, и папа хоть на год, но сокращал этот Трагический для него возрастной разрыв.