ТРЕК 08 - ПРОРУБЬ

Прорубь. Мамины скупые рассказы об оккупации глубоко Врезались в мою память, Стали как будто моими собственными. И теперь, рассказывая, я вдруг ловлю себя на том, Что воспроизвожу точную мамину интонацию. Ох, знаете, в зиму сорок второго года самым Страшным было утро. Ночью спишь, а утром надо начинать жить. А как жить? Что есть, чем топить, что пить? Колонки в городе замерзли, хм, Водопровод разрушен. Воду брали прямо из проруби в нашей речке Лопани. Ужас, ужас, знаете, ужас. Сейчас, когда я как бы заново проживаю те дни, Да, действительно, ужас. А тогда это была моя естественная жизнь. Довоенная, короткая и радостная кончилась и началась Другая. И к ней я очень скоро привыкла. Я и не думала, какая у меня жизнь хорошая Или плохая. Я знала и исполняла свои обязанности. Моя главная обязанность была принести воды, А мама доставала топливо. Она шла в сад Шевченко, рубила сучья, Ветки, сухие корни. Корней было много от вырванных при бомбежке Деревьев. Корни горели хорошо. После взрывов мама ходила по развалинам в поисках Деревянного. Хм, из разрушенных домов люди выносили Все, что горит. Никому не нужными оставались на Земле причудливые бронзовые люстры, Мраморные головки, большие фарфоровые вазы. За полбуханки черного хлеба на базаре можно было Выменять золотые роскошные часы. Такие вещи за бесценок отдавали люди, Не сумевшие приспособиться к жестокому времени. А когда уже нечего было продавать, Они тихо умирали в нетопленных квартирах. У нас в доме жила старенькая женщина с дочкой Или внучкой, не знаю. Девочку угнали немцы в Германию. Я помню, что мама долгое время боялась выходить на Улицу. Всех молодых женщин угоняли в Германию. Когда она выходила, то надвигала платок на лоб и Лицо пачкала сажей. Мама говорила, что часто видела эту старушку на Базаре. Та продавала дорогие вещи. Старушка умерла, А пока ее хоронили, из квартиры успели вынести все, Даже дорогие книги в золотых переплетах. Ну, на растопку. Висела только люстра с бусиками, Стоял железный остов кровати И в углу Бронзовый человек держал факел. Процветал тот, кто принял железную логику: Или ты, или тебя. Эти люди будто вынырнули из-под земли. Одни работали у немцев, другие открывали лавочки, Кафе, а самые страшные стали полицаями. Их боялись больше, чем немцев. Если полицай кого-то невзлюбит, То все. Полицаю достаточно намекнуть немцу, Что ты связан с партизанами, и тогда конец. Люди боялись друг друга, разговаривали шепотом, С оглядкой. О делах на фронте единственном, Что волновало всех, боялись заикнуться. Когда я спускалась с ведрами по нашему переулку на Клочковскую, уже издали видела огромную черную Очередь за водой. Черной она казалась на белом снегу. Уже в наше мирное время в Москве по телевизору Я часто вижу репортажи о рыболовах. Все они сидят нелепо близко друг другу, И у каждого своя личная лунка. А в сорок втором году у нас в Харькове Была одна на сотни людей. Я забываю, что рассуждаю так уже в то время, Когда все здоровы, сыты и даже в метре друг От друга ставят рекорды по ловле рыбы. Как это все: и зима, и рекорды, И прорубь, и люди не похожи на ту страшную Голодную зиму сорок второго. Люди еле двигались, экономили силы, А лед в Лопани был такой толстый, Такой зловещий. А, его не пробьешь. Стою в очереди, закутанная с ног до головы, Торчит один нос. Руки и ноги замерзают, едва выходишь из дома. А еще идти до проруби, а еще стоять. А люди в очереди серые, мрачные и ни одного Слова. Ну, прямо гробовое молчание. И дети сурово стоят и тоже молчат. И так хочется с кем-нибудь поговорить, Чтобы не хотелось есть, чтобы не хотелось спать. У каждого палка или кочерга отталкивать трупы. Немцы зимой трупы сбрасывали в Лопань. Течением их сносило сюда. Иногда они застревали около проруби. Воду обязательно кипятили. И попробуй забудь эту кочергу никто не даст. Все так смотрели на этого несчастного, Как будто он причина всех бед. Сначала я всегда набирала два полных ведра. Но это не те привычные эмалированные ведра конусом с Прочной полукруглой и гладкой ручкой. Нет, такими мы перед войной запастись не успели. Под ведра приспосабливались большие железные банки, Похожие на бидон с отрезанным горлышком, А в пробитые по бокам дырки продевалась проволока, Перевитая в несколько раз. Она нещадно врезалась в закоченевшие ладони. Но воду я должна была принести домой. Так хотелось порадовать маму. И вот сделаю десять шагов и понимаю: Не смогу, не донесу. Начинаю потихоньку отливать. Иду Отолью, Еще иду еще отолью. Несу окоченевшими руками проклятые ведра. Считаю шаги. Папа на фронте, ему трудно, всем трудно. Маме трудно. Я донесу. Я донесу. Я должна донести. Донести. Немного, но донесу. И вдруг: "Einen Moment, Kinder! Komm, komm, komme her! Schneller, schneller!" И немец отдает твою воду коню. Домой идти? Выстоять еще раз очередь? Нет сил, ну нет же сил! Вода нужна. И я Поворачиваю назад К проруби.