ТРЕК 16 - БАЗАР

Базар. Из деревни на базар привезли дыни. Желтые, пахнущие так, что дуреешь. Мне нужно было отвлечь на себя внимание двух теток, А за спиной у них потихоньку будут уплывать дыни. Народу много, тут свистеть надо не переставая. Но почему именно у этих теток? Дыни ведь есть не только у них. Позже я узнала все тонкости. Ребята изучили базар как свои пять пальцев. Они знали всех, и их знали все. Торговки их замечали издали и были на стреме. А эти тетки из деревни, перваки, Вот таких и подлавливали. Было так жарко, что от голода и жары в Животе все слиплось, а голова шла кругом. Тетки в белых платках, разморенные, Раскрасневшиеся, отсели в тень и стали есть, А, Черный хлеб с салом. Ааа! С чего начать? Что делать? Главный, Морда, делает знаки: придумай, Придумай, разверни в другую сторону. Какие дыни, когда здесь хлеб с салом? Петь? Не петь? Говорить? А что говорить? Смотрю на теток проникновенно и жалостливо. Кончилось тем, что я их разворачивала как хотела. Я им рассказывала, что я круглая сирота. Папа на фронте, Жив он или не жив неизвестно. Мама недавно умерла с голоду, и сама я в Это абсолютно верила, и слезы лились ручьем. Сказала, что вот уже два дня ничего не ела. Вот да, уже два дня. Ой, таке мале, таке худе дитя, Бісова війна, воно вже сирота. Ай! Отрезали мне кусок хлеба, кусок сала. Я их вежливо поблагодарила и быстро пошла на ходу, Давясь, чтобы новые друзья не отобрали. Штабом были развалины бывшего крытого рынка. Здесь собирались все: Морда, Вилли, Сенчак, ну, Сеня, других не запомнила, И я. Меня поздравили с боевым крещением, Сказали, что я молодец. У нас было девять дынь, по одной на брата И три на продажу. Сало, дыни, нестерпимая жара. Мне было так плохо, что даже запах дыни стал Непереносимым на всю, всю жизнь. В мае 1979 года наша картина "Сибириада" была на Каннском фестивале. На званом обеде смотрю, в самом начале подают Какие-то зеленые мячики. Подмывает спросить, что это за мячики? Но жду. Сосед слева, директор Каннского фестиваля, Хорошо знал оперу. Раньше он был крупным оперным импресарио, Несколько раз приглашал в Париж нашу оперную труппу Большого театра. За столом до обеда мы с ним вдвоем с Успехом исполнили арию Ленского: "Я люблю вас, я люблю вас. А что день грядущий мне Готовит? Па-па-па-ти-да-да-да". Ой, что вы, что вы? Так что когда подали зеленые мячики, У меня с этим холеным и ухоженным старичком, Можно сказать, завязались приятельские отношения. Смотрю, он надрезает верхушку этого плода и ложечкой Начинает вычерпывать его изнутри. Ой, ой, какой запах! Ой, какой запах! Так это же дыня, самая обыкновенная дыня карлица. Он с таким удовольствием ел свой мячик, С таким аппетитом, что у меня, У меня даже был порыв подкинуть ему свой. Но я взяла себя в руки. Ведь мы, к сожалению, не дома, мы в Каннах. Мадам Гурченко, почему вы не едите дыню? Это же magnifique, такой дорогой деликатес. А зимой мы стащили целый бак самодельного Мороженого. Его продавала тетка Поля, Грубая, толстая, с красным лицом. От мороза оно иногда было даже синим. Она громко орала, была грубой и отвратительной. От места, где стояла с мороженым Поля, Уже издалека шел запах ванилина. Деньги она прятала в сумку, которая висела у нее Прямо на груди. Сколько денег? Ой, так хотелось купить мороженого и, И леденцов. Леденцы маленькие-маленькие, по рублю штука, На немецкую марку десять штук. А петушок на палочке малинового цвета... Поля была тетка тертая, знающая все хитрости. Ее не проведешь. Целый день она продавала мороженое, Брала деньги, отсчитывала сдачу и все стоя на одной Ноге. Вторая нога беспрерывно шарила по земле и Нащупывала запасной бак с мороженым. И все-таки мы подловили момент. Был мороз, но вокруг мороженого толпа как летом. Очередей на базаре не было. Были толпы. Все орут, толкаются, теснят друг друга. Мы с Вилей орем громче всех: "Куда ты прячешься? Стой, как все!" "А ты? А ты чем лучше?" "А мне ты что, фан? Ты что фан? А ну заткнись!" "Что? Что ты сказала? Ну повтори! Что ты...? Ээээ, смотрите, смотрите, пацаны мороженое Сперли. Вон бегут, вон бегут. Хватайте, хватайте их!" Поздно. Мы опять сидели в нашем штабе, Ели прямо руками из бака долгожданное Польно Мороженое. Вначале было необыкновенно вкусно, Потом приторно, Потом Очень плохо. Ох, как плохо всем. Мороженое было на сахарине. Чего только Поля в него не пихала. Съешь порцию не почувствуешь. Но съесть целый бак на морозе, Да на голодный желудок... Ха! После войны Мороженое я уже никогда не ела. Никогда. Подержу, посмотрю, понюхаю И все. А вот петушки люблю. Как увижу в городе малиновые петушки на палочке Покупаю. Говорю, что покупаю дочке, А сама только за угол и тут же откусываю Его не спеша, чтобы растянуть удовольствие. И в голову не приходит, что можно купить сразу Десять штук. Нет, берешь одного Как несбыточную мечту, Которая вдруг осуществилась. Так много радости было убито в военные годы, Так много. А знакомство с ребятами было и опасным, И романтичным. Многому меня научило и хорошему, И плохому. Я знала, что Ракло лучше, чем Сявка. Сявка это опустившийся безвольный человек, Ничто. А Ракло это вор, действующий, Соображающий. Я научилась воровать. Для этого пользовалась тем же способом отвлечения. Рассматриваю себе на прилавке штучный товар прямо Перед носом у торговки, перегнувшись через стол, Перебираю правой рукой товар, стоя на цыпочках. Товар ругаю или хвалю, А левой рукой незаметно первое попавшееся тихо Опускаю вниз под прилавок. Смотришь, Яблоко или помидор есть. На базаре дорого стоили кремний для зажигалок. За один камешек можно было купить гору леденцов. Подойду к прилавку, послюнявлю указательный палец и Как бы случайно уроню его на разложенные камешки. Нет, моему папе эти слишком большие. И отхожу. А на палец два-три камешка и прилипло. К осени мама возвратилась после менки. За то мыло она привезла мешок фасоли. "Сейчас куплю луку, сварю фасолевый суп. Соль у нас еще есть", сама себе приговаривала мама, Перебирая у торговок лук. "Мам, пойдем со мной". Мы отошли. Мама смотрит на меня с тревогой. Мол, что случилось? С чего это вдруг пойдем? Я ей протянула большую головку синего лука. "Боже мой, какой ужас! Где ты его взяла? А ты же его дольше Всех в руке держала. А пока ты с теткой говорила, я и..." Хрясь по щеке. Я даже не успела договорить. Она быстро пошла вперед. "Какой ужас, какой ужас! Если бы Марк это узнал, он же никогда, Никогда и крошки чужой не возьмет. Откуда? Откуда у тебя это?" Откуда, откуда? Сама уйдет на свою менку и жди ее. Что оставит, съедается быстро. Потом что? Да что я одна? Все дети так, все. Ничего больше не буду ей рассказывать. Я думала, она обрадуется. Вот человек! А папочка, он такой добрый, Он бы меня пожалел, поплакал бы вместе со мной. Дома мама отошла. Она нудным тоном вычитывала мне, Какой должна быть девочка, как некрасиво я Поступила. Ну, в общем, ничего нового. А потом взяла с меня слово, чтобы это было В первый и последний раз. И я дала честное слово. Но это было только начало. Я воровала до двенадцати лет. В школе ручки, перья, тетради, В гостях сахар, конфеты, печенье. Все копила на черный день. В укромном месте я прятала свои запасы. Старые съедала, а новыми пополняла. А потом в одно прекрасное утро все кончилось. Желание воровать исчезло навсегда. Знаете, Даже как-то скучно стало. Вообще я всегда долго созреваю, А потом вдруг раз и полная ясность, Точное решение проблемы. Так и в работе над ролью. Сначала тупик и полная паника. Внутри сам собой происходит процесс созревания. Я думаю в это время совсем о другом. И вдруг Неожиданный просвет. Ага, ага, есть, Есть, знаю, знаю, как она, Знаю, как я ее поведу. Так и в дружбе. Со мной много можно экспериментировать, Подводить, обманывать, крутить, Вертеть. Я все терплю, терплю, терплю, жду, Надеюсь, надеюсь, а потом раз и все. Все! Внутри все пусто и сгорело. И больше нет такой подруги. А особенно болезненно было в любви. Уж тут-то я почти всегда оставалась сидеть в пепле На развалинах. Всегда сильно мучилась, отдавая этому чувству Невосполнимые силы. Максимально приносила, но и максимально требовала. Выдержать меня, мой максимализм трудно, Что и говорить. Мне всегда хотелось любить только одного человека. Теперь жалко огромного заряда энергии, Растраченного впустую. А, все, папа, все, Больше не буду влюбляться, больше никогда не выйду Замуж. Все, это конец. Никого не любить не буду. Все. Да, дочурка, жисть есть жисть. У нас у деревне говорять: зарекалася ворона говно Клювать. Что делать, дочурка? Жисть есть жисть. Да, все правильно, папа. Жисть есть жизнь. Я это постигла на своем опыте, не внимая ничьим Советам, какими бы они мудрыми ни были. Вот так.