ТРЕК 17 - НАШИ ПРИШЛИ

Наши пришли. Люся, Люся, ну съешь хоть пару ложек. Ну возьми себя в руки и съешь. Ну ты же, ну ты же умрешь. Я тебя прошу. И тетя Валя тебя просит. Ну ради нас. Ну, дочечка, ну пожалуйста. Как ни старалась мама, Но кроме фасоли на зиму больше ничего не запасла. Соль давно кончилась, а фасоль я не могла Проглотить. Я лежала целыми днями без движения. Мама металась в поисках еды. Теперь она была бы счастлива, если бы я по-прежнему Ходила на базар и подкармливалась самостоятельно. Но. Но ходить я уже не могла. Время зимы сорок второго-сорок третьего года Единственный черный провал в моей памяти за всю Войну. Все помню урывками. Темно, темно, потом просвет, Потом опять темно. Когда бомбы взрывались недалеко, Мама говорила: "Господи, Господи, Вот бы раз и все. Ну нет же силы, нет же сил. Я не могу больше". Я лежала, Мне было безразлично. Мама, наверное, права. А как же папа? Нет, Пусть лучше бомба пролетит. Тетя Валя смотрела из наших замерзших окон на двор Госпиталя. Лёль, посмотри, сколько раненых возят, А! И все новые и новые машины. Лёль, наверное, фронт совсем близко. По рассказам я знаю, что в Харькове это было Страшное время. Беспрестанная бомбежка и перестрелка. Горели немецкие продовольственные склады, А люди сидели дома. Так было страшно. Рисковали только самые отчаянные. Мама сказала, что меня на ноги удалось поставить Тушеным мясом, тем самым, о котором мы мечтали. Она все-таки оказалась среди тех, кто рисковал. Но вкуса мяса я не помню. Я встала на ноги, Когда на улицах города было тихо. Ни одного выстрела. Тишина. Эти часы затишья называли временем Безвластия, Когда одни войска уже ушли, А другие еще не пришли. Я подошла к балкону. Госпиталя уже не было. На дворе валялись гипсы, бинты, Сломанные кровати на колесиках. Ночью над городом стояло красивое зловещее зарево. Оно уходило высоко в небо. Внизу красное, Потом черное, а в небе серое. А в городе внизу тихо, тихо. А, страшно! Пятнадцатого февраля тысяча девятьсот сорок третьего Года Красная армия первый раз освободила город Харьков. Когда уже всюду раздавалось радостное "Наши!", Мама меня осторожно вывела по ступенькам с Четвертого этажа на Мордвиновский. Целую зиму я не была на улице. Сколько людей! Все плачут, обнимаются. Мы спустились на Клочковскую. Тут входили войска. Какие они, наши? Может, кто-нибудь знает папу? А может, от него есть письмо? А вдруг мы его сейчас встретим? Папа и мама перед войной Часто проводили вечера в Доме офицеров. Я запомнила военных высокими, плечистыми и Красивыми. Они охотно участвовали во всех маминых Аттракционах, шарадах, играх. У нас даже сохранились фотографии, где папа с Баяном, а военные с удовольствием смотрят на маму. Ее даже приглашали танцевать. Это я очень хорошо запомнила. Папа был возмущен. Як это так? Прямо при муже идет и с Другим танцует. Еще и улыбается. Ну а что, Марк Оттик, что у меня на Лбу написано, что я твоя жена? Это же моя профессия. Якая такая профессия? Я ж тебе эту профессию сам в руки дал. На ноги тебя поставил, на широкую дорогу жизни Вывел тебя. Да ты як порядочная жена должна сказать: Так, мол, и так, мол, товарищ дорогой, Я на работе. Пригласите другую даму. Вот так должна отвечать порядочная жена. А ты- Ой, Марк Оттик, ты смешной. Один мне даже свидание назначил. Но продолжить маме не довелось. После этого случая она всегда помнила, Что правду ему говорить нельзя. За правду она уже однажды свое получила. Вот так.