ТРЕК 21 - ПЕТЕР

Петер. Мы спаслись от душегубки. Когда собаки погнали толпу, мама меня сильно Толкнула в спину. Я упала на землю, она накрыла меня собой. Все бежали рядом совсем у лица, спотыкаясь о наши Ноги, ругались, падали и опять бежали. А когда побежали и мы, мама, стиснув больно мою Руку, задыхаясь на бегу, говорила: "Главное опоздать. Главное опоздать. Собак не бойся, не бойся. Кусают тех, кто паникует. Это не смертельно. Главное опоздать. Люся, главное опоздать". Мы опоздали, Но я видела совсем близко, Как черно и страшно было в машине без окон, Как люди, Тесно прижатые друг к другу, с искаженными от ужаса Лицами, смотрели из машины, хватали последний глоток Свежего воздуха. Они вбегали в машину, была видна спина, Но очутившись в машине, человек тут же Разворачивался лицом. Так и мелькали: спина, лицо, спина, Лицо, лицо, спина. Такие разные люди, разные лица. А один пожилой седой дяденька даже улыбался. Я подумала, что это и есть, наверное, Сумасшедший. Таких я еще никогда не видела. Но что такое сумасшедший, меня всегда очень Интересовало. И увидев каждое неестественное Проявление человеком своих чувств, я гадала: С умом он или без ума? Ну как можно улыбаться, попав в Душегубку? После этого страшного дня Меня так трясло, так хотелось быстрее домой. А мама сообразила: вдруг удастся спасти табак. Но когда мы, свободные, прибежали на наше место в Торговом табачном ряду, мешок с табаком уже исчез. Вы знаете, я всегда останавливаюсь на улице, Если вижу драку, пьяных, катастрофу. Во время войны я ежедневно наблюдала у людей самые Обнаженные человеческие проявления. Совсем близко от меня смотрели глаза, В которых были страх и ужас смерти, Желание убить, Счастье, что не умер. Все эмоции, страсти у людей в войну были на Поверхности. Я так с детства привыкла к сильным потрясениям, Что желание проникнуть вглубь, пусть даже в самые Неприглядные области человеческих отношений, Стало для меня необходимостью, Потребностью навсегда. Я не могу пройти мимо скандала. Встану в сторонке и провожу через себя все, Что вижу и слышу. Потом долго раздумываю, Кто прав, а кто нет и почему. Может, они уже давно помирились, А я все хожу и анализирую, почему человек не Сумел себя сдержать? Почему он так неприлично громко кричал? Отчего становился неприятным и уродливым? Почему он потерял контроль над собой? Ведь вокруг же люди. А как бы я на его месте? Я бы тоже не сдержалась. Можно вытерпеть открытую грубость, Но искусную ложь, предательство? Нет, нет, нет. Да, да, да. Он прав, он прав. Сейчас другое время и совсем другие люди. Все эмоции ушли вглубь, внутрь. Трудно бывает понять, что у человека на уме, Потому что на языке у него совсем другое. Постоянно решаешь ребусы и шарады, Вычисляешь, как стратег, ходы вперед, Чтобы не остаться в дураках. Я тоже изменилась. Куда делось открытое, бурлящее веселье, Щедрая, заражающая всех вокруг папина радость? Иногда они прорываются, напугают тех, Кто меня не знает близко, И радуют своих. Значит, еще есть порох. И все-таки Самый неисчерпаемый источник эмоций, Страстей, лиц, неоднозначных открытых характеров Для меня В той войне, В моем незабываемом Взрослом детстве. Моя мама с каждым днем набиралась сил. Ууу, теперь папа бы ее не узнал. Они с тетей Валей устроились работать в кафе. Это было не кафе, а как бы культурная пивная. Да. По сравнению с темной дяди Васиной пивнушкой она Была просторная, светлая. Стояла в выгодном месте, как раз напротив входа на Базар. В кафе десять, пятнадцать столиков. Из еды всегда мой любимый винегрет, Яичница и борщ. Подавали самогон, шнапс и пиво. Моя мама отвечала за чистоту в зале, На кухне, в подсобных помещениях. А тетя Валя резала, чистила овощи и мыла посуду. Была там и повариха, очень тощая. Она ни с кем не сходилась близко, ни с Кем не разговаривала. Ну, как немая. От если бы я была поваром, у, Я бы целый день все пробовала бы, пробовала бы, Пробовала. И обязательно поправилась бы. А она? Фи! Тетя Валя чистила все сырое, а все вареное Разделывала непременно сама повариха, Ну, чтобы продукты во время разделки не ели. Контроль за продуктами был строжайший. Кафе содержали двое мужчина и женщина, Но не муж и жена. Он стоял у прилавка, разливал пиво и самогон, А она разносила еду и выпивку за столики. Когда они подсчитывали выручку, ой, Как они крепко ругались. Мужчина был мало чем примечателен. Главной была она. Такую отвратительную злюку редко встретишь. Между собой мама с тетей Валей называли ее Шваброй За то, что она все время кричала маме: "А ты шваброй, шваброй, давай шваброй!" Ах, в зал выходить категорически запрещалось всем, Кто работал на кухне. А в зале каждый день происходили такие события, Звучали такие душещипательные песни. Хотел бы яаа плыть с Тобою так в вечноость и Целовать всю тебя Бесконечно. С тобой, Миранда, на уснувшем Канале Лишь поцелуи Мои звучалиии. Нет, вы видели, а? Ну, в щечку. Ну, я понимаю, в крайнем случае В губы, как папа целовал маму. Но всю тебя. Что это? А это. Все, что было, все, что мило, все Давным-давно уплыло. Утомились лаской губы и Натешилась душа. Ха! Это что такое? Опять губы. А чего-то душа натешилась. Вот интересно, а? Нет, нет, нет, нет. Вот таких песен никогда не было до войны. Ой, как изменилась жизнь, как изменилась жизнь! Он играл на аккордеоне и пел. Аккордеон был самым модным тогда инструментом. Его звали Петер. Когда я услышала, как поет и играет Петер, Я заболела. Вот, вот вернется с фронта мой папа, Купит аккордеон для любимой дочурки, И я тоже буду петь и играть. Но, но я пойду дальше. В самых эмоциональных местах буду отбивать чечетку, А? И все одновременно и петь, и играть, И танцевать. А? Эх, все, что было, И все, что ныло! Он будет этот номер, будет обязательно. Ой, а пока я ходила каждый день к маме В кафе, я ждала Петера. Он был очень красивый, высокий, Изящный, артистичный, элегантный. Одет был в коричнево-бежевой гамме. Клетчатый пиджак с накладными карманами и хлястиком Сзади. Брюки коричневые, в широкую бежевую полоску, Волосы светлые, длинные, волной. Ну, совсем не по моде. Но это придавало его Лицу загадочность и романтичность. А глаза, ах, глаза большие, печальные, Бежевые. О! В кафе он появлялся шумно, входил всегда с одной И той же фразой: "Да чего там?" Над этой фразой я часто задумывалась. Что она означает? Может, чего нам бояться? Он ее произносил часто. Смысл слов "да чего там" всегда был разным. При Петере постоянно находился его болельщик, Человечек маленького роста с внешностью, О которой обычно говорят "стертая". Ходил человечек постоянно в поношенном засаленном Плаще, а на голове немецкая солдатская шапочка с Козырьком. Как только Петер роскошно входил в кафе, Тут же с аккордеоном шустренько прошмыгивал и Человечек. И пока Петер здоровался, Раскланивался, посылал Швабре воздушные поцелуи, Человечек готовил аккордеон к работе. Он его вынимал из черного футляра, Ставил на стул и прикрывал зеленой суконкой. У моего папы тоже была такая подстилка, Только не суконная, а плюшевая, мягкая и не зеленого Цвета, а бордового. Он ее называл бархомоткой. Папа подкладывал ее под баян на колени, Чтобы брюки не протирались. И когда баян, отдыхав, он етой бархомоткою прикрывал Его, чтоб инструмент не пылился. Вот. Человечек, быстро сделав приготовления, Незаметно уходил в дальний угол и там тихонько Сидел, никак себя не проявляя. С утра в кафе были в основном наши, те, Кто удачно торговал. Здесь заключались торговые сделки. Часто две сцепившиеся руки разбивала чья-то третья. Бродяг и пьяниц сюда не пускали. Тут собирался деловой цвет нашего базара. А днем появлялись и немцы, большей частью младший Офицерский чин. А если входил более старше по званию, То младший по чину вскакивал и после "хайль" Торопливо расплачивался и исчезал. Когда в кафе входили немцы, все менялось. Притихала русская речь, но вдруг с еще большей силой Гремело: "Тааа чего там?" И вступали звуки аккордеона. Про таких смелых мой папа говорил: "Ха, ему хоп хрен по деревне, ну ничогинька не Боится". Немцы немели от такой наглости. А может так и надо? Сам черт не поймет этих русских. И они начинали с повышенным вниманием слушать песни На русском языке. Ах, как прекрасно пел Петер! У него был густой драматический баритон. После песни немцы иногда протягивали Петеру крупные Немецкие купюры. И вот тут-то, как из-под земли, Выныривал стертый человечек. Он собирал деньги в немецкую шапочку, Подобострастно и угодливо улыбался, Благодарил по-русски, по-немецки, потом подсаживался Поближе к немецкому столику и переводил то, О чем пел Петер. У меня было свое место, свой наблюдательный пункт. Напротив зала маленькая комнатка для мытья посуды. И если там присесть на перевернутую кастрюлю, То из-под прилавка просматривалось все, Что происходило в кафе. Главное вести себя незаметно, не броситься швабре в Глаза, чтоб не выгнала. Иногда затекали руки и ноги от неудобной позы, Но я часами могла сидеть, опустив голову вниз, Чтобы ничего не пропустить. Ведь там в зале пел Петер. Окном черемуха И сияние месяца. Все равно, любимая, нам с Тобой не встретиться. Пойте, пейте в юности, бейте в Жизнь без промаха. Все равно, любимая, Отцветет черемуха. Ах, в глазах Петера блестели слезы. Иногда они даже скатывались по щекам, И тогда я в своем углу плакала вместе с Ним. Мне было жалко любимую и черемуху, Которая обязательно отцветет. Мне было жалко Миранду, которую целовали бесконечно. Мне было жалко себя, что сижу вот здесь, На кастрюле в углу и пропадаю напрасно. Никто не знает, что я тоже пою. Если бы мне только разрешили, я бы всех разжалобила. У меня бы тоже все плакали. Все равно года проходят чередою и становится-- Ладно, ладно, ладно. Зато дома перед нашим шкафом с волнистым зеркалом я Выбирала самый выгодный ракурс так, Чтобы глаза попали в волну и стали в три Раза больше, а нос стал носиком в три раза Меньше. И тогда уж я пела про Миранду, Про любимую, про черемуху. Пока слезы сопли не заливали все лицо. А потом, довольная собой, усталая и счастливая, Шла на улицу гулять. Ну или в кафе к Петеру. Когда Петер заканчивал петь, все аплодировали, А он стоял, еще не раскланиваясь: "Шмаго, прошу". Подбегал человечек с белым носовым платком на Ладони, как на блюдце. Петер утрировано драматично вытирал глаза, Передавал опять платок человечку и только после Этого встрехивался, улыбался. Мол, опять я здесь с вами, дорогие мои. Улыбался он добро и искренне. Рот у Петера был большой. Когда он улыбался, видны были все зубы, А справа металлическая фикса. Крик моды. "Лёля, запомни, мужчина без фиксы это не Мужчина". Это я все слышала от тети Вали. Я теперь с ней согласна. Как красиво фикса блестит у Петера, Аж глаза режет. Вскоре во рту у тети Вали тоже появилась фикса. Ох, как же я ей завидовала! У Петера, как у каждого эстрадного артиста, Был свой конек, своя коронка, свой коронный номер. Он его давал под конец. Его-то я и ждала. После длинных переливов на аккордеоне, После медленного вступления размышления. Шло неожиданно бодренькое. Упа, упа, упа, Упа, упа. Так красиво, когда из мелкой дрожи тремоло в темп, Из грусти в радость. Бес, бес, бес перехода. Чубчик, чубчик, чубчик кучерявый, Да развивайся, чубчик, по ветру. Раньше, чубчик, я тебя любила, А теперь забыть я не могу. Ля ля ля. Сдвинешь шапку, бывало, На затылок, пойдешь гулять и днем, И вечерком. А из-под шапки чубчик так и Вьется, да так и вьется чубчик на ветру. Пройдет зима, настанет лето. В садах деревья быстро расцветут. А мне, бедному, бедному мальчонке, Цепями руки и ноги закуют. А мне Бедному, Бедному мальчонке цепями руки и Ноги закуют. Ну, ну, Восторг! Все наперебой зовут Петера к своим столикам, Но человечек всех опережал. Артист очень устал, граждане. Нужен отдых. Вам развлечение, а ему работа. Как я поняла, что человечек переводил немцам смысл Песен? Именно по чубчику. Нагнувшись к немцу, он что-то шептал, А немец, кивая, трогая себя за волосы, Повторял: "Да, да, да. Я, я, я. Чубчик, чубчик. Das ist gut, das ist gut. Schnaps, bitte schnaps, Peter. Браво! Schnaps". Часто Петер, немецкий офицер и человечек с Аккордеоном уходили из кафе вместе в обнимку. Когда Петер входил к нам на кухню, Ооо, это был праздник. По моему, в него были влюблены все женщины, Даже Швабра и та млела. Петер обладал редким обаянием. От него исходила какая-то сверхъестественная сила. Я наблюдала за всеми. Он всех обезоруживал. У тети Вали готовилось ее чудодейственное Перевоплощение. С утра в платке, Бледная. К приходу Петера прическа, Губы, ковровые туфельки, на груди кружевной Передник, прикрытый сверху клеенчатым. А вдруг зайдет Петер? Клеенчатый передник хоп! И пожалуйста, кружевной. Шик! И Швабра пошире подрисовывала свой узкий рот. И мама преображалась. Она ничего не делала специально, но как-то вся Светилась изнутри и хорошела. И я понимала, что она таки может понравиться. Ну а я? А я? А я по уши была влюблена в Петера. Он мне даже снился. С утра Я уже считала время, когда же я наконец-то увижу Его. Я бросала на него отрепетированный перед зеркалом Загадочный взгляд. Такой взгляд был у Мари Кироэ в фильме. Ведь именно после этого взгляда следовал поцелуй. Значит, в этом взгляде есть нужная сила. Для всех у Петера была шутка, доброе слово, Анекдот. Меня он трепал по стриженной голове. Ничего обиднее для меня не могло быть. Я резко вырывалась и чтобы не выдать себя, Начинала кружиться и запевала под него "Чубчик, Чубчик". Но и тут меня ждал провал. Я до двенадцати лет сильно шепелявила, А в восемь особенно. И как назло, в песне все слова были с Шипящими и получалось "Щубщик кущерявый, Щубщик". И опять настойчиво бросала на Петера свой томный, Загадочный взгляд. Может, с первого раза до него не дошло? Наверное, он не понимает моего чувства. Надо ему помочь. Что с тобой, киндер? А? Может, тебя кто-то обидел? Ты скажи мне. Ах ты мой чубчик кучерявый! А? И подмигнув женщинам, Петер выходил в зал. Доносилось: "Да чего там! Шмага, инструмент, дайте в руки мне гармонь". Я стояла оглушенная. Какой стыд, как больно. Значит, мой взгляд не загадочный. Значит, я просто жалка. Меня жалеют, надо мной посмеиваются, А я так люблю. Ночью в постели, отвернувшись от мамы, Я тихо и горько плакала. Я уговаривала себя, что надо разлюбить, Надо разлюбить, потому что все равно года проходят Чередою и становится короче жизни путь. Не пора ли мне с измученной-- И засыпала. Был август 1943 года. Все шло своим чередом. Петер пел свои песни, кричал: "Шмаго, Инструмент, дайте в руки мне гармонь". Все повторяли его: "Тааа, чего там". Человечек готовил аккордеон, собирал деньги в Шапочку, переводил немцам то, о чем пел Петер. Кафе процветало вовсю. Как обычно, Петер зашел на кухню, Был весел, попробовал того-сего, Посвистел и как бы невзначай сказал маме: "Скоро в Харькове будут наши, поняла?" И быстро вышел в зал. "Тааа, чего там!" Его приветствовали, пошла черёмуха. А я все слышала. Я следила за каждым его шагом, Ревновала к тете Вале, к маме, даже к швабре. Дома мама ничего не сказала тете Вале, Только: "Валь, знаешь, ааа странный все-таки Этот Петер". А ведь секретов между ними вроде не было. Вскоре начались бои за Харьков. Кафе закрылось. Петер исчез. Немцы наспех проводили последние казни. Среди партизан я вдруг увидела того стертого Человечка. Он был так избит, что узнать его было Трудно. Я обратила на него внимание, потому что он стоял Чуть в стороне от других приговоренных и был в Брюках, а не в белье. Он смотрел в землю, на груди висела дощечка "Партизан". Петера Среди них не было. На нашей Клочковской, на Бурсацком спуске, На Благовещенском базаре еще долго вспоминали Петера, пели его песни и всем рассказывали, Что вот же как оказалось, этот Петер, Ну, такой парень, красивый парень с аккордеоном. Ну и тот, что рядом с ним, ну, ну, В немецкой шапке, а? Вот на самом деле были советскими разведчиками под Самым носом у фрицев. А! Вот мужики, а! Немцы, отступая, взорвали Дворец пионеров, Главный свой штаб. Но в Харькове пронесся слух, что дворец взорвали Партизаны в тот момент, когда у немцев там какое-то Заседание было, что ли. Наверняка Петер, подумала я. Ну конечно, Петер. Кто же еще?