ТРЕК 22 - НОВАЯ ЖИЗНЬ

Новая жизнь. 23 августа 1943 года в наш Город, в наш Харьков пришла Красная армия. И началась новая жизнь. Это была совершенно другая армия. Не верилось, что за полгода может произойти такое Перерождение. По нашей Клочковской к центру города Опять шли войска. Наша Красная армия. Да, Да! Вот это армия! Танки, машины, солдаты в новой форме с иголочки, В скрипучих сапогах. Это вам не валенки по мокрому снегу хлюп, Хлюп, как тогда в феврале. Взрослые говорили, что это наши новые моторизованные Части. В августе акация не цветет, но второе освобождение Харькова у меня почему-то связано со вкусом и Запахом акации. Отовсюду жители несли солдатам большие букеты Розовой и белой акации. В Харькове ее очень много, она сладкая, Особенно розовая. Я знаю. Когда хотелось есть, прекрасно шла и акация. Солнце и запах акации стояли над нашим освобожденным Городом. А мне, мне посчастливилось даже доехать на Танке до площади Тельвева прямо на пушке! Ох! Ах, теперь уже никогда не будет комендантского часа, Не будут никого казнить, люди перестанут бояться Друг друга. Теперь погнали немцев. Я скоро пойду в школу и буду учиться. А главное, теперь мой папа сможет наконец-то Прислать письмо. Ведь теперь вся страна будет знать, Что наш Харьков освобожден. 1 сентября 1943 года я пошла в школу. Ровно за неделю школу почистили, Помыли, сформировали классы. Парт не было, досок не было, книжек и тетрадей Не было, мела не было, а учеба началась. Это была украинская школа. Ближайшая русская школа находилась от нас за четыре Квартала, а эта, номер шесть, во дворе прямо под Балконом. И мы с мамой решили, Что я буду учиться в украинской. Все предметы велись на украинском языке. На первых порах я вообще ничего не понимала, Что говорит учительница. Некоторые украинские слова вызывали в классе Дружное, скажем так, ну, не смех, но непонимание. А потом со временем мы разобрались и полюбили этот Язык. "Якби мені черевики, то пішла б я на Музики. Черевиків немає, а музика грає, Грає. Хіба ти не бачиш? Хіба ти не чуєш людського плачу? То глянь, подивися, а я полечу далеко, Далеко за сині хмари. Немає там Бога, немає там кари, Там сміху людського й плачу не чути. Он глянь у тім раї, що ти покидаєш латану Свитину з галіки знімають". З--ох, эта Шевченко, Шевченко, Шевченко. Требования и правила в школах тогда были еще не Строгими, и уроки я готовила очень редко или вообще Не готовила. Моя мама устроилась в кинотеатр имени Дзержинского Работать ведущей джаз-оркестра, который играл Публике перед сеансом, а я после школы в кино. С собой приводила полкласса. Фильмов было мало, их так подолгу крутили, Что, бывало, ха, один и тот же фильм мы Смотрели раз по пятьдесят. Сколько раз я видела фильм "Аринка", "Иван Грозный", "Истребители", "Два бойца" и, Конечно, "Большой вальс". Ах, вот откуда тетя Валя напевала свои вальсы. Я знала не только песни из всех этих фильмов, Не только все диалоги от "хм" до "апчхи". Я знала абсолютно, абсолютно всю музыку из фильма. Она ночами звучала в ушах. Я ворочалась и не могла заснуть. Но как можно спать после большого вальса? В первый раз после этого фильма я поняла, Что мама была права, когда говорила папе: "Люся девочка некрасивая". Да, она права, все так. Карла Донор мне показалась такой чудесной. Я поняла несовместимость своих полетов и реального Изображения в зеркале. На время я даже перестала подходить к нашему Волнистому зеркалу. Мне было достаточно того, что у меня все пело Внутри. Я переносилась В атмосферу вальса, оркестра, скрипок. Я была влюблена в красивого чернявого орла Штрауса, Танцевала с ним в белой шляпе и пела высоким Голосом Карлы Донор. На уроках класс хохотал, а потом все дружно Замирали, глядя на меня. Я просыпалась: "Что случилось? Почему смотрят на меня?" Доносился голос учительницы: "Гурченко, А ну выйдіть з класу, там у коридорі собі І доспіваєте. Що воно таке? Стрибає, співає Гурченко. Що ж з вас буде, га?" У вас же по математике в голове темная ночь. Она спивает. Оказывается, я мурлыкала Голубой Дунай, А я и не почувствовала. И где-то в душе таилась надежда, Что еще что-то со мной произойдет. Я еще изменюсь, похорошею. Ведь я еще не такая большая. Конечно, я не буду такой красивой, Как Карла Донор, это уж точно. Но я буду красивой обязательно. По-своему. Дома меня вообще теперь не бывало. Ведь началась новая жизнь. Нет немцев, никого не боюсь. Я должна была схватить все радости и кино, И джаз оркестр. И нужно было выступать самой. Ну пора, пора, пора, пора выступать. Но где? Где? Самодеятельности в школе еще не было, А меня распирало, подхлестывало, особенно после Очередного фильма. Люди работают, а я гибну, Гибну, пропадаю напрасно. Проходит же время, проходит же время. Эх! Большой госпиталь расположился на Рымарской в Помещении бывшего монастыря. Этот монастырь давно уже был мной изучен вдоль и Поперек. Знала я здесь все выходы и входы. У меня даже сохранились монастырские трофеи Бронзовая тесьма с кисточками. Я ее надевала на лоб, когда танцевала индийский Танец из кинофильма "Индийская гробница". Я пробралась в госпиталь и очень скоро не могла Жить, чтобы после школы хоть на часок не забежать В свои палаты. Меня ждали раненые. Я им пела, рассказывала о том, что происходило в Городе, выполняла мелкие поручения, Веселила их. Самое главное знать вкусы, желания и мечты своей Публики. Мои раненые любили песни патриотические, О любви, шуточные. Так я и строила свой репертуар. Меня совершенно не смущало то, Что не было аккомпанемента. Да я привыкла без него. Шли в ход руки, ноги, глаза, плечи. Вот где работала фантазия. Иногда в своих поздних письмах с фронта папа Присылал нам слова модных военных песен и ноты. Про одну песню написал: "Лёля, Эта песня имеет на фронте первоклассный успех, Идет на ура. Все плачут: и солдаты, И командиры. Лёля, смотри, не проворонь вещь, Преподнеси как следует быть. Хай дочурка ее споет тоже". Кто камень возьмет, тот пускай поклянется, Что с честью носить его будет. Он первым в любимую бухту вернется и клятвы Своей не забудет. Тот камень заветный и ночью, и Днем матросское сердце Сжигает огнем. Пусть свято хранит тот Камень гранит, он Русскою кровью Омыт. Потихоньку из соседних келий, Палат выходили раненые, вслушивались в песню, Вглядывались в меня, а я пела, Пела и видела своего папу на фронте, Как он сжимал камень посиневшими руками. Нянечки и сестры с грелками и бинтами тоже Останавливались. Все смотрели, Слушали. О чем ты тоскуешь, Товарищ моряк? Гармонь твоя стонет и плачет. И ленты повисли, как траурный Флаг. Скажи нам, что все это Значит. Есть пытки, которые смерти страшней. Они мне на долю достались. Над светлой и нежной любовью Моей немецкие псы Надругались. И нет мне покоя в родной стороне. От ярости я задыхаюсь. Незримую рану я в сердце ношу, Кровавую, жгучую рану. Братва, война, война. О, как плакали, плакали раненые, Плакали нянечки. Но больше всех в песне нуждались те, Кто был ранен тяжело. В те особые палаты входить не позволялось, Только если разрешит врач или позовет сама сестра. Войдешь в такую палату, коек мало, Особенно тихо, Особенно чисто и всегда цветы. Все молчат, и я молчу. Боюсь нарушить эту тишину. А потом откуда-то из бинтов еле слышное: "Девочка, Спой что-нибудь боевое". Сейчас, сейчас спою. Эх, путь-дорожка фронтовая, не страшна нам Бомбежка любая, а помирать нам Рановато. Есть у нас еще дома дела, а помирать нам... И смотришь улыбнулся, улыбнулся человек. А через несколько дней прихожу, а он уже сидит. Вот, вот что значит песня, вот что значит песня! А в палату для выздоравливающих я иногда, Чтобы взбодрить, эих, придать им, Так сказать, бодрости духа, входила с криком: "Да чего там?" Как Петер. Тоже имела успех. Сначала все вздрагивали, а потом смеялись и тут же Подхватывали веселую интонацию, По которой соскучились. И шли песни о любви. Ах, Нина, Ниночка, моя блондиночка, Подруга юности, ты вспомни обо мне. Моя любимая, незаменимая подруга нежная, Товарищ по войне. Дождь проливным потоком стучит ко мне в Окно. Ты от меня так далека. Писем уж нет давно. Ночью я буду, ты знаешь, плакать, Когда все уснут. Разве у вас не бывает в жизни Подобных минут? О, о любви я пела и шепелявила с особым Подъемом. О любви я знала наибольшее количество Песен. Иногда в разгар исполнения какой-нибудь Молодой раненый как бы невзначай бросал мне вопрос: "У тебя мама есть?" "Есть". "А сколько ей лет?" "Ей, по-моему, двадцать два", специально врала я. "Ух ты, какая молодая! А ты ее приведи, а? Ясно? Поговорю с ней". Бедная моя мама, Если бы она все это знала. Популярны были песни о любви матери к сыну. Их просили спеть самые молодые раненные, Почти мальчики. Те, у которых еще не было невест. И я им пела. Спит деревушка, только Старушка ждет не дождется сынка. Старой не спится. Тонкие спицы тихо дрожат в руках. Взглянешь на сына разок, другой, На летную куртку и бровь дугой. Будешь смотреть, не спуская глаз. Будешь качать головой не раз, тихо и Сладко плакать украдкой, слушая сына Рассказ. Да, Конце могли идти и "Чубчик", и "Бирюзовые золотые Колечки". И я пела все, что просили. Я хотела, чтобы все улыбались и все были Счастливыми. И в самом конце моего выступления можно было Позволить себе и чего там? И спеть что-нибудь такое залихватское, Ах, чтобы вставить в финале свою чечеточку. И эффектная, убивающая наповал "Ха!" После выступления меня, конечно, одаривали и Раненые, нянечки чем-нибудь вкусным. С едой по-прежнему было очень, Очень плохо, очень тяжело. Я шла домой усталая. Мне нравилось уставать от выступлений. Я чувствовала себя актрисой, которая всю себя отдает Людям без остатка. Только так, только так можно жить. Только так! Успех был. Что там говорить? Надо смотреть правде в глаза. Чего уж? Был успех.