ТРЕК 23 - ВЫСШЕЕ ЧУВСТВО

Высшее чувство. Новое неосознанное чувство начинало во мне Рождаться именно тогда, В годы войны, Когда я пела в госпитале. Я точно знала, что это чувство связано со словом Любовь. Это любовь. Но к чему? К кому? Номером один для меня была любовь к папе. Для нее самое большое место в сердце. Она не может смешиваться ни с какой другой любовью. Любовь номер два к музыке, кино, Профессии. А какая же еще любовь? Мои увлечения мальчиками и подружками? Нет, нет, нет, это не это. Это новое чувство начинало вытеснять постепенно все Остальное и становиться в один ряд с любовью к Папе. А потом я уже не могла понять, где любовь К папе, А где это. Что же это за мучительное чувство? Ну почему же, когда я пою: "Тот камень заветный И ночью, и днем матросское сердце сжигает огнем". Почему я плачу И уже сама переполняюсь этим чувством любовью к Этому заветому камню? Почему? Почему, когда я пою: "Любимый город может Спать спокойно и видеть сны, и зеленеть Среди весны", Я хочу любимому, измученному родному Харькову Довоенных счастливых дней и готова отдать все, Чтобы защитить его, Чтобы мой город зеленел среди весны. Почему? Почему же даже за лирическими строками "Подарила Платочек прекрасный. Ты такого нигде не найдешь. Ах, платочек ты шелковый, красный, Ты со мною по фронту пройдешь" я вижу бой. Убит знаменосец с красным флагом, Но флаг нужен, без флага нельзя. И боец, весь израненный, поднимается и ведет в бой Остальных. А в руке у него, как знамя, Красный шелковый подаренный платочек. Вот и прошел по фронту платочек. Это чувство, это непонятная, мучительная любовь Уводила, уносила меня высоко, высоко. Я была под гипнозом этого чувства. Теперь я знаю, Как это чувство называется. Я знаю, что это за любовь. Это Любовь к Родине. Да, да. Вот так просто. Вот так просто. Вот так просто и сложно. Так просто и сложно, Радостно и болезненно Располагается она в сердце. Это мне подарил мой папа. Этим чувством Он был пронизан насквозь. Он этого и не осознавал. Он весь состоял из этого. Он любил землю. Нет, не вообще Вселенную, а ту землю, По которой ходил. Он брал ее в руки, пересыпал и целовал ее. "Ах, ты ж моя земелка, дорогой дорогенькая, Тужилася кормилица, тужилася и якей мне цветики Подарила". Так он разговаривал с землей, Когда под окном у нас выросли розы необыкновенной Красоты. Все цветы: розы, сирень, Ландыш, даже березку он называл одинаково Цветики. "Пей водичку, земелка, упей, детка". Я всегда любила слушать, как он разговаривал с Землей, с цветиками, придумывая им все новые и Новые ласковые слова. А как папа любил пение русских хоров! После войны, когда немного пришли в себя, Папа взял меня с собой на выступление хора имени Пятницкого. Ой, туманы мои, Туманы. Ой, родные леса И луга. Уходили- Я не знала, куда мне смотреть: на сцену или На папу. Он слушал с восторгом, Со слезами, громко аплодировал, Оглядываясь на публику, призывая ее еще больше Приветствовать хор. Вот о чур-то як поют вольно, голос летит вверх, Не застревает, горло не зажимают, Як у опере. Все улыбаются, довольны. Ах, птичка моя, як поют! Как истинно добрый человек, он жалел людей. О врагах не могло быть речи. Я не помню, чтобы его не любили. Людям он прощал и мелкие грехи, И крупные. А мама? А мама так и не смогла переделать его ни В чем. Он мог подшучивать, но обидеть человека не помню. Шутки, конечно, были своеобразные, личные. Папа мог того, кровенного, который отказался выпить С братвой за честь, за дружбу, привязать и напоить. В общем, разное бывало, особенно до войны, Когда бывше молодой, горячий. Обижал только маму. Ну, ето дело святое, чтоб свое место знала. Когда мама и папа переехали ко мне в Москву, То вскоре, если он выходил во двор, К нему отовсюду слетались голуби, Сопровождали его до самого парадного и поджидали уже На балконе, пока он поднимался в лифте на пятый Этаж. Они свободно и беспрепятственно ходили по Квартире. Везде валялись перья, Крошки хлеба, зерна. Мам, когда он успел? Вы же недавно здесь. Что ты, Люся? Он так обрадовался, что во дворе голуби. В Харькове все ходил на площадь Тетерива, Кормил голубей, хотел приручить. А всю жизнь кошки, собаки, голуби. Что за человек? Когда в восьмом классе я учила из "Мертвых душ" Тройку, что было с папой? Ах ты ж маменьки родные, яко исключительно русской Души этой Гоголь! Ну, бьет прямо на пуал. И я ему еще и еще раз читала. Эх, Тройка, птица Тройка! Кто тебя выдумал? Знать, у бойкого народа ты могла только родиться. В той земле, что не любит шутить, Огромнем гладнем разметанулась на полсвета, И ступай считать версты. Он сидел на нашей кровати с шариками, Весь светился, И мне казалось, что он становился высоким, Могучим, как вся русская земля, И гордым, что родился и живет на этой земле. Вот талант, вот талант. Пишет просто, А душу жмет. Ах, ты ж, Гоголь! После войны не было ни одного концерта, Где бы артист, пионер или ремесленник не читал Василия Тёркина. Папа в ожидании своего выхода сидел За кулисами и, положив подбородок на баян, Сосредоточенно слушал стихи Твардовского. Пап, ну ты уже должен наизусть это знать. Все реагируют, смеются, а ты сидишь такой грустный, Пап. Ето вещь, дочурка, Ето настоящая правда про нашего брата фронтовика. Когда папа смотрел военный фильм или фронтовую Хронику, он сидел, вытянувшись к экрану, В напряжении все полтора часа. На других картинах смотрел по сторонам, ждал скорее Надписи "Конец фильма", раздражался. Лёль, ну что они смеются, Ну ничего не смешного, А, Лёль? Потом расскажу, потом дома. Подожди ты, Марк. Мама злилась, что он не давал ей спокойно посмотреть Картину. Все время давил ей колено. Ну и что же, что давил? Что она не привыкла, что ли? Ведь он же ее любит. Тогда он доволен. Вся семья у кучки: и он, и мама, И дочурка. Ну и, и колено. Но если это было оборонное кино, Военное то есть, тут уже никого не существовало. Он входил в бой, в атаку. На его лице можно было прочесть все: кто кого Побеждает, где враг, где горе, где победа. А победа будет, мы у всех на лупаты положим. Русский брат он як, он терпит, Терпит, а потом як вжарить. Так что там говорить? Усе за родину пойдем, Да я первый. В 1972 году я была с группой кинематографистов в Туристической поездке по Италии. Ехали в большом мягком автобусе. За окном по обеим сторонам трассы рос мелкий Кустарник. Было начало октября. Трасса называлась Солнечной, а день был пасмурный, Накрапывал дождь. Шофер-итальянец, чтобы нас развлечь, Повернул к себе микрофон и запел Santa Lucia. Ну, мол, русские это знают. Он пел и вопросительно поглядывал на нас в зеркало. Почему это нет никакой реакции? Он не знал, что это кинематографисты. В это время у меня был один из самых Безнадежных периодов в жизни. Не было работы, я цеплялась за малейшую возможность Только бы действовать. Плохо было и в личной жизни. Я сидела, погруженная в свои мрачные мысли. Дождь, серость за окном еще больше давили душу. И вдруг я встала. Почему? Я и не думала вставать. Куда идти? Что я буду сейчас делать? Почему я взяла смелость обратить на себя внимание? Меня подняла какая-то сверхсила. Я опять была под гипнозом, как в детстве тогда, В госпитале. Я подошла к водителю, попросила у него микрофон. Я уже ни на кого не смотрела, только на Скучный серый пейзаж солнечной трассы. Ночь коротка, Спят облака, и Лежит у меня на ладони Незнакомая ваша рука. После тревог Спит городок. Покидая ваш маленький город, я Пройду мимо ваших ворот. Хоть я с вами совсем незнакомы, И далеко отсюда мой Дом. Члены делегации кинематографистов смотрели на меня Новым заинтересованным взглядом. Что-то мы в ней просмотрели. Что-то она так заглохла, не снимается. Нет, нет, нет. Что-то в ней свое есть. Вася Шукшин смотрел на меня повлажневшими глазами, Смотрел прямо вглубь. Первый раз за всю поездку мы услышали его голос. Он сказал громко: "Люся, спой ту, Которую ты пела по телевизору. Знаешь какую?" А, конечно. Тропинка узенькая вьется через Сугробы вдоль плетня. Я проходила у колодца, судачат бабы про Меня. Ой, разговоры да разговоры слово к слову Тянется. Разговоры вспыхнут скоро, А любовь останется. Да, да.