ТРЕК 32 - ДЕРЕВНЯ

Деревня. В деревню папа всем повез подарки. Он взял и свои часы, и свой костюм серый Двубортный, который маме жалко было продавать. Но больше всего ее интересовало, Кому он подарит черный фрак с атласными лацканами. "Марк, котик, Хочется посмотреть, кто в деревне наденет фрак с Хвостом. Куда же он в нем пойдет? Коров пасти? Тебе он не нужен. В деревне он, Марк..." Вот она, дочурка, Симоновщина. Ух, какая вредная порода! Всю войну папа мечтал, как мы с ним вдвоем Будем выступать. Он во фраке, а дочурка в блестящем платьице. Поезд нас довез до Смоленска. Потом ехали на другом поезде до Ярославля, Потом на попутном грузовике, Потом на подводе и еще пешком десять километров. Папа шел быстро, задыхался. "Захлебаюсь окончательно". То останавливался, преображался, становился Незнакомым, жадно смотрел вокруг, Плакал. "А эту деревеньку немцы спалили и всех людей. Эээ, дочурка, дочурка, какая у меня здесь была Ухажерка, Феня. Такая пава, я тебе скажу. Ах ты ж, маменьки родные!" "Пап, А это что еще до мамы было, да?" Он посмотрел на меня внимательно. В его душе происходила борьба сказать или нет. "Ааа, пошли дальше. Давно было. Я еще хлопцем был". Значит, у папы есть от меня тайна. "Ипуть, моя ж ты дорогенькая". Мы подошли к речушке Ипуть. Узкая, заросшая с пробивающимся сквозь грязноталый Снег сухим жалким камышом. "Як пойдешь вдоль Ипути, то в аккурат упрешься у Брянский лес, а там дочурка, иде начинается лес, Там и стоит Дунаевщина". Когда пришли в Дунаевщину, уже смеркалось. На улице никого. Все в домах. Папин брат Егор писал, Что немцы сожгли их старую хату и теперь вот Пришлось выстроить новую пятистенку на старом месте. Папа эту хатку узнал сразу. Он постоял на крыльце, Взвалил на плечи деревянный чемодан, Незаметно перекрестился, Что-то прошептал и сказал: "Ну, пошли, пошли. Что будет, то и будет". Он взял меня за руку, и мы вошли в Сени. В сенях рядом с нами замычала корова. Ого! Как же это они живут рядом с коровой? Мы вошли в избу. В комнате темно. Свет шел из кухни, Там стучали посудой. Опять промычала корова. И дверь скрипнула. Я села у входа на лавку. "Ну, здорово, сынок, Здорово, не в людях. Думал, помру и не свидимся", Раздался сиплый голос из темного угла. Тут же из кухни, распахнув полотняные занавески, Выскочила женщина с большим животом. Женщина внесла большую керосиновую лампу. Двигалась она быстро, несмотря на необъятный живот, И так же быстро за ней шлепал мальчик с Простертыми руками, хватая ее за юбку. "Марка, а что ты стоишь около порога? Заходи в хату, садися. Сейчас Егор придет. Батя. Марка. Батя. Марка". "Батька, Батька, прости, Прости. Я ж, я ж не хотел". "Сынок, Марка, Нема батки, нема Федоры". Он закашлялся. Кашель окончательно забив. "Усе кашляю, Скоро помру, сынок". Папа плакал, обнимал небольшого сухонького старичка С худым лицом и с бородкой клином. Бородка у моего батьки клинышком, Як у Калинина. Дедушка всхлипывал и кашлял. Я была разочарована. Дедушка мне представлялся большим, сильным, С седой бородой. А он вот всего лишь какой. Я разглядывала дом. Русская печь, с нее еще двое мальчиков лет пяти И трех смотрели на меня. Это ведь мои двоюродные братья! А за окнами поле, на котором кое-где еще лежал Серый снег. За полем черной стеной стоял густой брянский Лес. Когда при свете лампы я близко увидела лицо женщины, Меня словно пригвоздили к месту. Никогда, никогда я не видела более красивого и Совершенного лица. Вот это да! Настоящая красавица. Не в кино, не в городе, а в глухой Деревне. Жена папиного брата Егора, Мать троих, а скоро и четвертый будет, Детей. У нее было все совершенно необыкновенным: И кожа молочно-розовая, и длинная русая коса, И носик с чуткими ноздрями, И широко поставленные зеленые глаза, И тонкие брови, и чуть припухшие веки. Все, все. Ух, она меня сразила наповал. Дедушка не обнял меня и не поцеловал, Только смотрел колючими глазами. "Больно она в тебе, сынок, тоща. Надо подкормить эту худорбу. Что ж это одни дрябы". Я ела с аппетитом картошку с мясом, Запивала парным молоком. Потом красивая женщина повела меня в туалет просто За дом в огород. Светит луна, звезды, Отовсюду все видно. Я с мукой на лице сказала, что стесняюсь, Что тут все видно. "А на что смотреть? Что ты свои бельмы вылупила? Давай шевелись, очуговней", зло сказала красивая Женщина. И я решила обращаться к ней как можно реже. Меня положили спать на большую кровать. Матрац и подушка из соломы кололи лицо и бока. Вся семья спала на печке, в палатях, А кровать стояла для красоты. Иногда на ней спали гости. Я лежала и слушала, о чем говорили дедушка и Папа. Дедушка рассказывал свои обиды, что папа уже и про Бога забыл, и молитвы, небось, Не вспоминает, и что ихнюю фамилию Гурченков Заменил на Гурченко. "А где ж делося В на конце, спрашиваю?" Папа робко, как мальчик, объяснял, Что молитвы в городе никто не читает, Но он их не забыл. А насчет фамилии, так это "у конце двадцатых годов Получав я новый паспорт у шахте. Як фамилии спрашиють? Гурченков, отвечаю. Ну, наверное, В и не вслыхали. Увидев, что фамилия без В вже дома, Хотев сходить у контору, а потом подумал: Живу на Украине, что Гурченков, Что Гурченко один черт. Так и осталося". Пришел дядя Егор. Маленький, некрасивый, прыщавый. Такой мужичонка. Ну почему так бывает в жизни? Ну как же его можно любить? А жена красавица, все смотрит на него, Носится вокруг, як квочка, как бы сказал папа. Дедушка тихо говорил о войне, Об оккупации, о партизанах, о том, Как погиб папин брат Михаил. Эту историю я знала от папы. Дядя Миша был связным партизанского отряда, А в деревне для немцев был старостой. Перед самым отступлением немцев дядю Мишу кто-то Выдал. Немцы повесили его на глазах у всей деревни. Впереди поставили мать, отца и Егора. "Сожгли хату. Мать твоя, Федора Ивановна, через три дня померла. Хай земля ей будет пухом. Усе терпела. И бив я ее здорово и обижал. Усе терпела. А этого не снесла. Вот тут, сынок, на этом поле, в аккурат шагах У десяти от хаты И повесили Мишку. Вот, сынок". Они выпили. Дедушка все время пыхтел трубкой и Кашлял. Папа бил себя в грудь, Клялся найти предателя. Говорил, что обыщет и Палым, и Сморкачевку, А его зарежет и добровольно сядет в Добр, Но за Мишку отомстит. Потом говорили про какую-то Феклу. Ей дедушка с Егором тоже выстроили новую пятистенку. А Володька уже в армии. Он красивый, здоровый, служит во флоте. Папа опять плакал, говорил, что ему всех жалко, Что все так в жизни получилось. А еще дедушка жаловался на большие налоги. Говорил, что плохой урожай и что даже в Выпуте Рыба перевелась. А раньше сколько ее ловили, а?