ТРЕК 35 - СОВСЕМ БЕЗНАДЕЖНО

"Совсем безнадежно." Вернулся раненый Паштетик. Он сильно хромал. Паштетик работал в пивной на Базаре. Зарабатывал неплохо. Он предложил папе тоже поработать в пивной, Чтобы как-то продержаться, но мама об этом и слышать Не хотела. В доме у нас было совсем безнадежно. Кончилась деревенская картошка, кончилась мука, И папа метался по городу от дружка к дружку, По учреждениям. Но работы по специальности не было. И вскоре папа, Провожая меня в школу, шепнул, чтобы я его нашла На базаре в пивной. "Надо, дочурка, мне подсобить. Только маме ни звуку!" После школы я прямиком по Рымарской, Через Бурсадский на базар к папе. Скоро в пивной появились постоянные клиенты, Папины и мои поклонники. Все желали угостить баяниста. Буфетчик наливал клиенту водки, А папе воды. Папа весело чокался, говорил свое за честь, За дружбу, а вечером получал деньги за водку, Которую не пил. Зато холодной воды ему приходилось Выпивать больше литра за вечер. "Вот баянист, какой здоровый черт, А! Пьет как, а? И не пьяный, зараза!" Удивлялись посетители. И папин авторитет еще больше и больше вырастал. Мои походы к папе держались в строгом секрете от Мамы. А! А если бы об этом узнала Матильда Владимировна Тафт, Да меня бы с позором выгнали из обеих школ. А я бегу без оглядки к папочке в пивнушку, Которую он называл солидно буфетом. "Да работаю сейчас временно в одном буфете. Скоро уже будет настоящая работа, Скоро". Настоящей работы еще долго не было, Но жить нам стало немного легче. Я пела, а клиенты, бывшие фронтовики, Большей частью израненные, потерявшие родных, Теплели, оттаивали, начинали вспоминать. У буфетчика больше заказов. Папа чаще пил холодную воду, а мне сыпались деньжата И очередной заказ. Тогда уже вовсю работало радио, и я училась читать По-взрослому. Как-то на вокзале молча мы стояли, Будто мы попали в сказку или сон. У билетной кассы в затемненном зале кто-то Пел чудесно под аккордеон. И когда умолкла ария Надира, мы Спросили: "Кто он, этот молодец?" Нам ответил рядом голос пассажира: "Вот он в гимнастерке раненый боец, Обыкновенный русский человек. Да, да, да. Каких у нас в России миллионы. Обыкновенный русский человек. Па, па, па, па, па. Надевший молча каску и Погоны. Любитель петь, шутник неугомонный, Обыкновенный русский человек. Ту-ду-ду-дум". У нас в доме появились новые кровенные друзья, Рьяные папины поклонники. Один без руки, другой был танкистом, Горел в танке, половина лица обожженная. А третий такой красивый, голубоглазый, Совсем молодой, На коляске без ног. Валентин. Подъедет, Ни на кого не смотрит, глаза вниз. Ни здрасте, ни до свидания. "Марк Гаврилович у себя?" Проезжает прямо в комнату, хоп, на стул вместе с Коляской и смотрит влюбленными глазами на папу. А маме было приказано принимать всех вежливо и Быть поласковее, полегче с людьми, Якие пострадали за Родину. И начиналась любимая песня папы. Он пел ее сам. О чем ты тоскуешь, товарищ Моряк? Гармонь твоя стонет и Плачет. И ленты повисли, как траурный Флаг. Скажи нам, что все это Значит. Друзья, свое горе я вам расскажу. От вас я скрываться не стану. Незримую рану я в сердце ношу Кровавую жгучую рану. Есть пытки, которые смерти Страшней. Они мне на долю достались. Над тихой и нежной любовью Моей немецкие псы Надругались. И нет мне покоя в родной стороне. От ярости я задыха-- Ай, ай, ай, ай! Валентин жениться не успел. Танкиста жена бросила. А у того, что без руки все умерли в Оккупацию. Этот день я в жизни никогда не забуду. Маме сообщили, что меня видели в пивнушке. Сначала был жестокий скандал. Какой ужас, какой позор! Больше так жить невозможно. Она возьмет меня и уйдет из дома, А папа пусть останется со своими сявками и Бродягами. Это то, что тебе надо. А ей хватит всю жизнь страдать и ребенка тянет За собой. Ах, какая она несчастная! Папа стоял, виновато опустив голову. И вот в самый разгар скандала появляется вся Кровенная троица с выпивкой. Садятся по своим местам, и пошло. За честь, за дружбу, за Марк Гаврилыча, За Родину, за Сталина! Где же вы теперь друзья однополчане, Дорогие спутники мои? И выпивки не хватило, а водки в доме не Было. Деньги лежали в шифоньере под замком, А ключ был у мамы. Лялюш, подкинь деньжат. У меня нет денег. Лялюш, давай полегче, полегче. Ты же меня знаешь. Прошу по-хорошему: сходи в магазин. У меня у доме мои кровенные друзья. Нашли себе пристанище, вот и пусть идут на базар, Пивнушку, кровенные. О чем это мама думает? Как она отвечает? Разве с папой так можно? Да еще при людях? Да когда он в таком Еще состоянии, что будет, что будет? Значит, не дашь? Нет. Так. Так. Где мои пять братов? Свинцом налиты, смертью пахнут? Спросил папа, оглядывая свою огромную пятерню. Я ведь добра не боюсь. Ну, сама напросилася. И в маму полетели бутылки, стаканы, Тарелки. Мы выскочили в коридор, Но потом я не выдержала, опять заглянула в комнату. Меня-то папа не тронет. На ходу перевернув стол, он подскочил к шкафу, Одним ударом пробил фанерную дверцу. Она запищала, бедная. Папина рука осталась там, внутри шкафа. Он с силой рванул, и дверца открылась. Папа десять лет был забойщиком в шахте. Уголь тогда рубили вручную, и папины руки были Необыкновенно сильны. Один раз он на спор пробил дубовый стол. Правда, потом две недели не мог играть. Очень любил быть победителем в спорах. Папа вырвал руку, взглянул в зеркало. Ааа! Белые и страшные глаза попали в волну, Стали вдвое больше. Лицо белое, на лбу черные слипшиеся кольца волос. Даже кровенные притихли И перестали подначивать папу: ну-ка, Покажи ей. Мы с мамой побежали к тете Фросе. Она теперь жила в такой же квартире, как и Мы, только подальше на Клачковской. Мы часто к ней ходили. Тетя Фрося папу знала с моего рождения. Мама точно рассчитала, когда пора возвращаться Домой. Она шла очень быстро, победоносно напевая, Заранее предвкушая наслаждение от того, Как папа сейчас будет просить прощения. Я еле поспевала за ней и не знала, Как мне себя вести, кого винить, кого жалеть, На чьей стороне быть. Ох! Папа сидел посередине комнаты на стуле без спинки. Вокруг битая посуда, Стол перевернутый. Руки у папы в засохшей крови. Как только нас увидел, Обхватил голову руками и зарыдал. Каждый раз у меня сердце разрывалось от жалости к Нему. А мама стояла с неприступным видом и с тайным Удовлетворением слушала. "Лялюша, Лялюша, дорогенькая, прости меня, Прошу от чистого сердца, бога ради. Я ж тебя всегда честь по чести прошу. Когда я пьяный, будь ласка, не иди Супротив меня. Ты подражай мне, а то будешь бедная. Я ж тогда делаюсь, Убить могу, Лёль. Дочурочка моя, ластушка, скажи хоть ты ей. Ты ж меня знаешь, я ж добро не боюсь". Я вижу, Что рядом с разбитой посудой лежат папины Инструменты: напильник, ножовка, Молоток. Я смотрю на шифоньер. На месте безобразной дырки в дверце папа Аккуратно выпилил овальную рамочку, А с внутренней стороны приклеил фотографию, Снятую в Берлине. И стоит мой папа на лужайке на фоне Знаменитого Бороньского замка в черном фраке, В белой манишке, в руках "Фрателли Грозио". А на лице лучистая, добрая папина улыбка. Черт! Впервые после войны папа опять стал баянистом. Наконец-то начал работать по специальности. Это был санаторий для ослабленных детей, Больных дистрофией. Занимались с детьми воспитатели, учителя. Вместе с папой устроилась сюда работать и мама. Этот санаторий на улице Чайковского был первым Этапом нашей жизни, после которого мы стали лучше Жить. Папа и мама словно помолодели и каждый раз Счастливые шли на работу к детям. Как до войны даже не верилось, Что невзгоды, мытарства, огорчения позади. Папа, взвалив баян на плечо громко, Чтобы все слышали во дворе, говорил: "Ну, я пошел у санаторию к детям, Они меня вже ждут". "Дядя Мара пришел, дядя Мара пришел", Кричали дети, обступая папу. Он снимал с плеча баян, а они аккуратно снимали С баяна чехол. Готовили инструмент к работе и смотрели в ожидании На дядю Мару. Меня тоже устроили в санаторий. Мама работала за мою путевку. Как же прекрасно мне жилось санатории на Чайковского. Хожу в школу, делаю уроки. Чисто, красиво. А ем, Ем четыре раза в день. В санатории нам читают вслух интересные книги. "Четвертую высоту" про Гулю Королеву, Сказы Бажова, книги Аркадия Гайдара, "Детство" Горького. Больше всего я любила "Голубую чашку" Гайдара. Однажды наша воспитательница почувствовала себя Плохо. Чтобы не сорвать мероприятие, То есть чтение вслух, она попросила почитать детям Мою маму. "Пусть это лучше сделает Марк Гаврилович", Засмеявшись чему-то, сказала мама. Я-то знаю чему. Она хотела подшутить над ним, чтобы они были в Расчете. "Дядя Мара, пусть дядя Мара", закричали дети. "А что? Что я не смогу? Да пожалуйста, бога ради. А ну, ребята, стройно, все разом в зал шагом Арш". Все дружно и дисциплинированно пошли в зал. И обращаясь к маме и к обслуживающему персоналу, Папа сказал: "Тока чтоб з вас никого Ко мне ни шагу. Ясно?" Уже и ужин накрыли, А за дверью папин голос, дружный детский смех или Вдруг такая тишина, Что слышно собственное дыхание. Дети слушали папу часа три. Никто не просился выйти в туалет или попить воды. Расходились бесшумно, мыли руки, Тихо садились за столы. "Марк Гаврилович, Что вы там с детьми сделали? Их не узнать". "А ничего. Жить их вчил. Батьку с мамкою уметь уважить. Про то, як батрачил у помещика, когда быв ще Таким, як они. Ну, про войну да сказенку одну Про вогниво, А больше ничогенька". Я так гордилась, когда дети спрашивали у меня: "Ну когда придет дядя Мара?" Ах! На экраны стали выходить американские фильмы, И я влюбилась в американскую актрису Джанет Макдональд. Шли фильмы с ее участием "Розмари", "Таинственный беглец", "Двойная игра" и Spring Time, Что значит по-русски "Весенние дни". Ах, я наизусть знала всю музыку из всех картин От и до. Ну, это як закон. Но актриса Джанет Макдональд была моим Идеалом во всех отношениях. Голос, внешность, мимика, игра, Ослепительная улыбка все неотразимо. Перед лентами с ее участием шел титр: "Этот фильм взят в качестве трофея после разгрома Немецко-фашистских захватчиков". И после этого грозного известия начиналась такая Розовая, безоблачная жизнь с музыкой, Перьями, пудренными париками, шляпами, Кринолинами и кружевами. Ой, Все так соскучились по красоте, по музыке, Что смотрели этот фильм по десятку раз. Ну а я, я еще больше. Влюбленная в Жанетт и Эдди, так мы, Девочки, между собой называли американских Кинозвезд, одуревшая от музыки, Я решила поделиться своей переполненностью с мамой и С папой. С мамой и папой. Вы заметили? В четырнадцать-пятнадцать лет мне стала Ближе мама. Мы с полуслова понимали друг друга. У нее прекрасное чувство юмора. Тогда я уже поняла, что мой папа не сахар. Я все явственнее слышала его речь, Видела его необразованность. В общем, это был как раз тот период, Когда мне было стыдно за него. Тогда-то я и расспрашивала маму, как такое могло Случиться, что она вышла за него замуж. Я над ним тихонько подсмеивалась, Слегка копировала и передразнивала, Но тихонько и слегка, потому что боялась его. А если честно, То единственный человек, которого я боялась в жизни, Так это мой папа. Боялась по-разному. В детстве за то, что он, не дай Бог, Маму будет любить больше, чем меня. В четырнадцать-пятнадцать лет боялась сказать что-то Резкое о его недостатках, А уже потом боялась А вдруг кто-то его обидит или что-то с ним Случится и ему будет больно? Итак, мы с мамой и с папой пошли на Spring Time. Титр "Фильм взят в качестве трофея" шел в полнейшей Тишине. Шел долго, чтобы все успели прочесть. Неожиданно из тишины на экран с сиреной врывалась Музыка, Как если бы кто-то небрежно поставил пластинку и Иголка, проехавшись до самой середины, Остановилась на самом крещендо. В этом месте зал вздрагивал. А маменьке: "Чего не так глушить, Лёль?" Все, началось. Я тут же пересела к маме. На экране замелькали субтитры. "Лёль, а что он сейчас сказал?" "Что он ее любит". "А она?" "Что у нее муж, но она тоже его любит". "Экая пархалка, поганка, значит". "Да ты смотри, Марк, смотри, тут все о любви". Люди рядом зашикали. Я думала, лопну от негодования раздражения. Моя любимая картина, любимая музыка, Любимая актриса. Скорее бы конец, скорее бы. Ну как мама его терпит? Я не могу, я не могу, не могу. И любимый мой дуэт меня уже не волновал. Домой шли я впереди, они сзади. О чем родители шептались, я не слушала. Я не хотела ни есть, ни спать, ничего. В тот период я вообще была противная девчонка. В моде у меня был очередной отрепетированный взгляд Не только загадочный, интригующий, Но и высокомерный. Брови вверх, нижняя челюсть слегка выдвинута вперед. При этом я покачиваю головой взад-вперед, Мол, что скажете-с? Ужасно вспомнить, Как же папа меня копировал. Ооо, И как он не любил меня такой. Дома папа примиряюще сказал: "Дочурочка, Чего ты на самом деле нервы на такую ерунду? Актриса эта неплохая и поет неплохо, Я же согласный. Марк, ты скажи Люсе насчет музыки. Вспомни, ты мне по дороге говорил". "А, да, да, да, да. Дочурка, ету музыку я слыхал". Я посмотрела на него своим взглядом. "Да, да, дочурка, слыхал". "Ты слыхал?" Да что ты вообще слыхала? Ты еще скажи, что эта актриса не чуковная и Что она на кардевонечке не играет и плохо чечеточку Бьет. Он слыхал! Да это фильм американский, понимаешь ты, Дремучий человек. Он слыхал! Я была противной девчонкой, но в тот вечер была Отвратительна. По всем законам и существу папиного взрывного и Стихийного характера сейчас что-то произойдет. Все вокруг, и мама, и мебель полетят во все Стороны. Ну и что ж? Я готова. Мне ничего не страшно. Я удовлетворена, что наконец-то в полную силу Сказала громко то, что думаю. В школе и вокруг тогда была мода, Течение говорить правду в глаза без утайки. Вот я и не отстала от течения. Но с папой Никогда ничего не приугадаешь. Он стоял с беспомощной улыбкой, Глядя в пол. Потом улыбка исчезла, И он стал смотреть мне В глаза. Долго, долго. Ни одна жилка на лице не дрогнула. Он меня не рассматривал, будто видит в первый раз. Нет, Он смотрел на меня спокойно. Но какая же борьба, Какая силища, какие жернова ворочались Внутри. И это ты На родного отца? Спасибо. Спасибо, дочурка, Уважила. Ну, Бог с тобой. Голос у него совсем пропал. Чужой, незнакомый. Медленными, шаркающими шагами Он пошел через комнату, коридор, Кухню. Засуетились кот Мурат и собака Тобик. Обрадовались, что любимый хозяин Выведет их гулять. Открылась массивная дверная щеколда, И папа вышел во двор. Вы знаете, этот взгляд меня преследует всю жизнь. Мне никогда еще ни в одной роли не удавалось Достичь того состояния душевной борьбы, Когда лицо внешне спокойно, а взгляд может Перевернуть, сломать, уничтожить. Я встретила этот взгляд через много лет в фильме "Отверженные" Жан Габен смотрит таким же Взглядом на куклу Единственное, что осталось от его Газетты. Прошла жизнь, А осталось Одиночество, Старость И неживая игрушка. Ах, какой взгляд! Люся, Люся, это, это... С папой так нельзя. Это самый запрещенный, са-самый болевой. Нет, ты сделала-- Люся, он не переживет. Иди, иди, Извинись перед папой. Но папа был со мной вежлив и холоден очень Долго. Это было мучительнейшее время для нас обоих. А потом любовь, проверенная временем, Конфликтами и жестокой правдой, Вспыхнула с новой силой и на всю жизнь. Теперь я завидую маме. Она мне кажется самым счастливым человеком. Она так интересно прожила свою жизнь рядом с таким Самобытным и неповторимым, И больше я такого никогда не встречала. Вместо репродуктора из черного картона, Который хрипел, папа купил новый. Я слушала радио целыми днями. Делаю уроки работает радио. И вдруг, как током ударило. Да нет, не может быть. По нашему советскому радио звучит музыка из Американского фильма Springtime. Это был период полной изоляции от мира капитализма, Период жестокой Холодной войны. Вдруг музыка из американского фильма. Включаю радио на полную громкость. По квартире полилась музыка дуэта из оперы "Царица", из фильма Springtime. Но вот послышалась и незнакомая мелодия. Может, я ошиблась? Ага, нет, нет, нет. Вот опять знакомый кусок. Как раз финал дуэта. Все до единой ноты точно, я знаю. Ну, ну, ну, ну, Говорите, что сейчас исполняли? Ну, ну, я слушаю. Говорит Москва. Передаем концерт из колонного зала Дома Союзов. Сейчас вы слышали Пятую симфонию Петра Ильича Чайковского. Дирижер Мелик-Пашаев. Мир перевернулся. Когда мне купили проигрыватель "Урал", Я бегала по городу в поисках вальса-фантазии Глинки И Пятой симфонии Чайковского. Продавали много пластинок с ариями, Оперетт, с лирическими песнями, С комическими эстрадными сценками, С художественным свистом. Но этих пластинок еще в продаже не было. А когда они у меня наконец-то появились, Я досконально изучила Пятую симфонию и поняла, Что любовный дуэт собран из двух частей Пятой симфонии. Ла-ла, ри, та, ла, ла, ри, тай, Там, та, та, там, та, там, па. Та, на, на, та, там, па. Вот тебе и вся царица, боже мой! От этого открытия на душе было неприятно и как-то, Знаете, стыдно и за Джанет Макдональд, За себя. Стыдно было перед папочкой. Ведь он точно слышал эту симфонию, Когда учился в медздрапинституте. Только это было так давно. Но слышал он ее точно. Конечно, он мог забыть, как называется музыка, Откуда она. А я ему не поверила. Но тот семейный поход На Springtime Уничтожил мой эгоистический примитивный Максимализм и все поставил на свои места.