ТРЕК 36 - ДАВАЙ ДАЛЬШИЙ

Давай дальше. Мой дорогой и любимый папа остепенился поздно. В тысяча девятьсот пятьдесят втором году после Сердечного приступа врач сказал ему: "Будете курить и выпивать умрете". Наутро папа проснулся и навсегда забыл, Что он когда-то занимался таким сознательным Убийством своего организма. Это ж какая дурость! С того дня как отрезало. Папа начал тщательно следить за своим здоровьем. Самое главное в жизни питание. Ел он только полезное: творог, Молоко в неограниченном количестве, Мясо кролика. Очень любил арбуз. В гостях просил молоко, в ресторанах угощал других. За чужой счет есть и пить считал неприличным. От икры морщился. Ну, немножко ел, потому что это полезно. Рыбу жевал равнодушно, мясо отдавал маме. Когда папа узнал, что от сахара развивается склероз, Он тут же перешел на мед. Если кто-нибудь убеждал папу, что от того или иного Продукта он помолодеет и в него вольются сверхсилы, В которые он очень верил, он мог съесть что Угодно. В тысяча девятьсот шестьдесят третьем году я Снималась в Риге в фильме "Укротитель велосипедов". Папе было шестьдесят пять лет. Я привезла ему трех огромных жирных угрей. Я всегда привозила ему деликатесы и диковинки: Или кокосовый орех, или ананас, Или самый модный костюм, или ручку, В которой чернила то прикрывали дамочку, То обнажали. О, какой был успех во дворе, да что там Говорить! Я знала, что он будет всем показывать, Демонстрировать, хвалиться. Пойдут шутки, выдумки, начнут рождаться новые папины Истории. Он будет в своей стихии. "Это что за гадюк ты привезла, дочурка? И вот ето люди добровольно едят? А мамоньке: "Не, я не. Хай Лёля, она зъесть, она усё зъесть". И ушел в комнату, явно разочарованный моим Сюрпризом. А во дворе ждут, чем он сегодня Похвастает. Дочь ведь приехала! "Сейчас, подожди", сказала мама, Заметив мое огорчение, и пошла к папе в комнату. "Да, ето точно. А что же вы мне не говорите, Чтоб ети гадюк никто не ел?" И тут же понес демонстрировать угрей во двор. "Мам, что ты ему сказала?" "Неважно. Сказала, что в этой, Хы, гадюке есть самые нужные ему витамины". У нас в доме и в Москве, и в Харькове лежали пачки трав и лекарств от всех Болезней и на все случаи жизни. "Лёль, мне сказали, я ревматизм лечить. Пойди купи литр керосину, я сейчас приду". Из магазина папа принес пачек сто швейных иголок, Развернул их и высыпал на стол. Мама, хоть и давно ничему не удивлялась, Смотрела с тревогой. "Чего ты? Да мне один авторитетный человек сказал. Ты лучше слушай. Надо у етый керосин кинуть в От етый металл, закопать у землю, Хай иглы лежать у керосине полгода, А потом мажь себе сустав. И ревматизма як не бывало. Вот так, детка моя, чисто народное лекарство". "Марк, уже больше полгода прошло. Где же твой керосин?" "Ах, ты ж мамоньки родные, совсем забыл". Пошел во двор, выкопал бутыль. Керосин стал рыжего цвета. Иголки растворились, но не до конца, И от них кверху поднималась дрожащая паутина, Словно от затонувшего корабля, Который пролежал на дне океана сто лет. "Лёль, давай ты первая, в тебя ноги болят. Давай". "Нет, Маркотик, тебе советовали, Вот ты и лечись". Папа без охоты помазал себе колени, Локти и пошел на работу. "Товарищи, очень пахнет керосином, Как бы не было пожара. Здесь же дети". Бедный папа прибежал домой, Сбросил с себя одежду всю в рыжих пятнах. Хай оно сгорит, какой позор! И отнес рыжую бутыль нашей соседке Соне. А как папа следил за своей внешностью? Ооо! Каждый месяц мама восстановителем убирала его Седину. И как бы то ни было, но выглядел он Лучше мамы. Всегда хорошо одет, подтянут, строен, Легок. Ему шли модные вещи, и он с удовольствием Их носил, пользовался успехом у женщин. Мама уже считалась пожилой. Ему семьдесят, маме пятьдесят. А человек, который давал ему пятьдесят пять, Папе уже не нравился. У него глаз злой. Не, не, он не добр к людям. "А сколько же ты хочешь, Маркотик?" "А пятьдесят четыре". У папы по-прежнему были дружки, но после того, Как он сам перестал курить и выпивать, стал получать Удовольствие от того, что поил других, А сам, чокнувшись за честь, за дружбу, Пил Березовскую Харьковскую минеральную воду. Подвыпившему дружку папа совал в карман деньги на Такси и, удовлетворенный, все убирал со стола сам, Чтобы не сердить маму. Но увлечения его стали еще сильнее и азартнее, Чем раньше. Он постоянно шел вперед. Ему было интересно завтра, а не вчера. Лёль, это уже прошло. Иди вперед, назад не оглядываясь. Допустила ляпсус, сделай вывод и иди дальше. Вот так, детка моя. Давай дальше, займись новым делом. Они с мамой проводили массовку за городом. У хозяйки папа увидел два роскошных фикуса. Лёль, давай купим фикус у дома. Якая прелесть! Фикусы тогда стояли в залах и Считались богатым украшением интерьера. Даже во Дворце пионеров, в котором они тогда Работали, такого не было. Лёль, давай! Увесь дворец ахнет. Во дворце нема, а у нас будет. Но мама не захотела категорически. Папа разбудил меня рано, и мы тихо вышли из Дома. Ето лежень, хай еще спит. Увесь мир может проспать. Уже все на работу пошли. И Сонька с базару пришла, а она як барыня Лежит, спит. Обычно папа уже в шесть часов утра поливал из Шланга двор, поливал цветы в нашем палисаднике и Громко разговаривал со всеми соседями на самые Щекотливые темы. Во дворе стоял смех, а потом он пускал в Окно струю воды прямо на кровать с шариками, Где блаженно и сладко спала мама. Будил ее. Так начинался день. Но в то утро мама осталась спать, А мы в поезде поехали за город. Оказывается, папа уже давно сговорился с той Хозяйкой, она его уже ждала. За сто пятьдесят рублей старыми деньгами мы купили Огромный фикус в деревянной кадке. До станции фикус дотащили еле-еле. А что будет дальше? В поезд фикус не влезал. Обломалось несколько листьев, и папа, Расстроенный, держал их в руках при всякий случай. Фикус был объектом всеобщего внимания и восхищения. Какое красивое дерево, какое растение, Какая ценная штука! Где достали? Вот же живут люди, а! Папа сиял. В трамвай дерево не входило, и мы тащили его Через базар по Клочковской до самого дома. Папа нес фикус на плече, а я изо всех Сил поддерживала его локоть. На нас все оглядывались. Сейчас, дочурка, увидишь. Яка на свои бельмы вылупить. А я своего добивсь, як поставлю на своем, Так и будет. Як же ты мне помогаешь, мой сухарек, Моя ластушка дорогенькая. Я же была готова лопнуть от счастья, Хоть и руки затекли, и шея онемела. Через месяц фикус стал желтеть. Потом начали опадать листья, потом остался один Ствол. Мама была очень довольна. Что ж я не так сделал? Я ж за ним, як за ребенком ухаживал. Поливал исправно, жаловался папа интеллигентному Старичку из дворца. Старичок этот вел ботанический кружок. А как же вы, как же вы его поливали, Голубчик, Марк Гаврилович? Ну як? Литровую банку утрушку, Полбанки вечером. Думаю, лист толстый, хай пьет. Ну так вы же его, голубчик, загубили. Нельзя столько жидкости, сгноили растение. Горевал папа, торжествовала мама. А потом Ладно, пошли дальше. Лёль, давай сделаем свое вино. Паштетик меня угостил своим вином. О, вкусное, Лёль, прямо прелесть! Давай, лениво сказала мама. Папа притащил в дом бутыль на пять ведер и Все с тем же неослабевающим энтузиазмом, С горящими глазами. Ну, теперь усе ахнут. У Марка свое вино. Насыпал в бутыль вишен много-много сахару и стал Ждать, как придет с работы, поставит баян на кухне И тут же бежит в комнату проверить вино. Лёль, знаешь, уже бродит. Попробуй, яку вкусно. Это ж прямо прелесть! И закрывал наглухо бутыль огромной пробкой. Лёль, хай оно себе бродит, а зимой всех буду Угощать. Бутыль взорвалась неожиданно, как бомба. Мы ужинали на кухне. Ах, ты ж мамоньки родный! Погибло вино. По всей комнате, на кровати, на полу, На столе, на стульях валялись черные вишни, А по стенам, ой, потолку разливались красные струи, Как после побоища. Ах, Говорили мне, что не надо пробкою, Хай воздух выходит. Не послухав. Боявся, что аромат увесь улететь. Вот дурак. Так закон же не писан, сказала мама, Боясь произнести слово "дурак". Во-первых, она знала, что за это бывает. А потом папа был так искренне потрясен. Долго он ничего не приносил в дом и пошел Дальше й втайне от мамы. Потом она узнала, что папа потихоньку стал сам Делать баян. Не маленькие гармошки, а настоящий пятирядный баян От начала до конца. Не сразу, но получилось. Он ходил к знакомым мастерам, смотрел, А потом ночами мастерил и мастерил. Проснешься ночью, а свет в комнате горит. Папа еще не спит, работает. Среди тишины вдруг он так начинал костерить Какую-нибудь несчастную дощечку или пластинку Целлулоида, что мы с мамой прятали лица в подушку, Чтобы до него не донесся наш смех. Что он говорил? Ха, вот этого я не могу Описать. Это неописуемо. В этом весь мой папа, о котором что бы Ни рассказывала, а тем более что бы ни описывала, Доносишь всего лишь половину или треть, А вернее, совсем не то. Эх, папу надо было видеть, слышать, Знать. Баян получился прекрасным. Мама притихла. Потом папа нашел клад в голубой кастрюльке. Мама совсем притихла. А потом папа решил посадить в нашем саду розы. Пошел в ботанический сад, договорился с садовником, Все расспросил, все разузнал. Теперь я научился, усе знаю досконально, А потом уже делаю. Жисть есть жисть. И в нашем палисаднике размером два на четыре метра Расцвели розы необыкновенной красоты. Мама замолчала, даже улыбалась, Когда приходили к нам во двор полюбоваться папиными Розами. Он обнес палисадник колючей проволокой и был Исключительно счастливый, если люди говорили как Само собой разумеющееся: "А, Это в том дворе, где баянист с розами живет". Мама, глядя на то, как папа поливает розы, Все чаще напевала "Осень". Папа ведь знал, что розы мамины любимые цветы. А когда я уже училась десятом классе, Папа купил себе фотоаппарат "Киев". Это было самое интересное его увлечение. Папа долго изучал внутренности "Киева", Но разобрался только с помощью мамы, Которая расшифровала инструкцию по пользованию Фотоаппаратом. Потом папа долго то засвечивал пленку, То путал закрепитель с проявителем или щелкал, Забыв снять с объектива крышку. Фотографии были хрупкие, жалкие, скатывались в Трубочку. Он все-таки овладел этим искусством. Но каждый раз, когда мы с ним проявляли фотографии, Удивлялся, как и в первый раз: "Ну як же Ето? З якой то водицы на свет выходят люди, Лес, усе на свете". На фотографии уходила половина папиной зарплаты. Он всех снимал бесплатно, карточки дарил пачками. За ним ходила толпа детей. Папа снимал всех сотрудников дворца. У входа, где по обеим сторонам парадной лестницы Сидели два огромных льва, а мама была главной Папиной моделью. Она сидела и на скамейках, и на стульях, И на траве, и под елкой, и с баяном, И выглядывала из-за деревьев, и склоняла голову к Гипсовому дискоболу, и счастливая выходила из воды, И даже под папиным нажимом садилась на льва. Как же она терпеливо переносила папину железную Режиссуру, не допускающую никакой отсебятины и Импровизации. Потому он меня и не любил Фотографировать. Я уже постепенно выходила из его Влияния, а мама, наоборот, все больше и больше Становилась похожей на папу. Он ее подавлял. И в конце концов она, скрепя сердце, Ему терпеливо подчинялась. Распростерите глаза пошире. Пожалуйста, улыбайся веселей. Ну, три четырнадцать. И все дети, старики, соседи, сотрудники, Кровные, дамочки, ухажеры, все на папиных Фотографиях весело и жизнерадостно улыбались. Благодаря аппарату у папы появилась возможность Беспрепятственно знакомиться с теми женщинами, Которые ему нравились. На фотографиях они сидели, как мама, Или на траве, или на скамейке, или выглядывали на Полкорпуса из-за дерева. А фон или клумба с бюстом посередине, Или олень с ветвистыми рогами, Или девушка с веслом, или мускулистый дискобол. Все фотографии обязательно на фоне какого-нибудь Произведения искусства. Марк, котик, что-то у тебя очень много карточек этой Дамочки. Хм, вообще-то она очень приятная дамочка, Но почему-то я ее не помню. Кто это? Интересно, а, Марк? Да видела ты ее, Лёль. Ничего, абсолютно ничойенько хорошего. Да и сам ее не помню. Вот те крест святой. Напросилась. Ну а если человек просит, Разве я могу отказать? Ты же меня знаешь. Я же человек благородный. Лёль, да я могу ей фотографии не отдавать, Як ты скажешь, крошка. Ах, когда вышла на экраны "Карнавальная ночь", Папа и мама стали в Харькове, не двали не Самыми популярными людьми. Папе радость, а мама наоборот. Она перестала ходить на работу пешком, только в Трамвае, отвернувшись от всех, что возмущало папу. Ты гордися, а не ховайся. Это ж наша дочурка с тобой гордость. Да еще мы с тобой через нее в историю Попадем. На черта мне твоя история, Кричала мама. Ничего, попадему в историю. Мама ругала папу за то, что он раздаривает всем Мои фотографии. Он дарил их со своей личной Надписью: "Отец актрисы Марк Гурченко". В тот год я приехала к родителям на зимние Студенческие каникулы. По дороге с вокзала мама сказала мне, Что в моей комнате папа сделал ремонт по своему Собственному вкусу. Она просила быть сдержанней и не подавать вида, Если мне не понравится, чтобы не огорчать его. Он так старался к твоему приезду. Комнату свою я не узнала. На стенах сидели птички с длинными хвостами, А с потолка на стены свешивались длинные Ветвистые водоросли, все в розово-зеленой гамме. Мама тихонько сжимала мою руку, а папа с надеждой Заглядывал мне в глаза. Ну, Ну, як твой папусик встречает актрису? Поработали на славу, что там говорить? Я такое, дочурка, только в Воронзьком замку видів, А теперь и у нас дома вже такое. А? А, дочурченко, какая прелесть, а? У папы был кровенный дружок маляр по фамилии Беспарточный. Етый Анатолий Беспарточный настоящий Художник. Нарисую тебе, что хошь. Сколько же этот Беспарточный попил у папы за честь, За дружбу? У него болела совесть, И он постоянно предлагал папе свои услуги. Спасибо, друг, спасибо. Ще время придеть. И вот это время пришло. Я смотрела, Натужно улыбаясь, Благодарила папу, Но через несколько дней перешла в другую комнату. Там якобы светлее. Папа все понял, и через месяц мама мне написала В Москву, что Беспарточный все перекрасил заново, И теперь у нас все нормально, как у людей. Как у людей. Серебряными накатами, Готовыми трафаретами, Как у всех. Побелкой занималась мама. Папа к ремонту интерес потерял. Он не мог, как все. Даже когда в тысяча девятьсот семьдесят втором году Он лежал со вторым инфарктом в больнице, А я приехала из Ленинграда, где снималась в фильме "Табачный капитан", Папа попросил, чтобы я пришла к нему в самом Красивом и модном платье. Уже вся палата и больница знали, Что он отец актрисы. Я пришла к папе с розами. В палате лежали еще шестеро старичков, Пожилых мужчин. Пахло лекарствами. Как странно. Неужели папа, Мой папа, Мой сильный, неистощимый папа может умереть? Сейчас он совершенно другой. Предельно экономный в движениях, Взгляд помутневших глаз мудрый, Сосредоточенный, трагичный. Таким я его не могла и представить. Папа пошевелил губами. Я поняла, что надо к нему нагнуться. Он хочет что-то сказать, чтобы никто не слышал. Дочурка, Сделай что-нибудь артистическое. И еле кивнул головой, мол, Не стесняйся. Мне тридцать шесть лет, я в мини платье с Люрексом, самом модном. Сижу Около смертельно больного папы. Кругом такие же еле живые старые люди. И сейчас, вот сейчас, мгновенно Должна сделать что-то артистическое. Ведь все чего-то ждут от меня. Ведь я актриса. И папа наверняка уже намекнул, заверил, А я, Ничего не продемонстрировав, уйду? Дорогие мои товарищи, друзья, Я вам очень благодарна за внимание к моему дорогому Папе, За то, что вы уважаете и понимаете друг друга. Я уверена, что вы скоро поправитесь и вернетесь к Вашим женам, детям, Внукам. Как я вам благодарна! Я искоса взглянула на папу. Он доволен, Но этого, кажется, для него маловато. Ну что же, Ради моего папочки я всегда была готова на все. Может, я вам Что-нибудь спою? Людочка, Мы стеснялись вас попросить. Ну вот, Ну вот вы вот такая простая и хорошая. Спойте нам, Пожалуйста, Про пять минут. И я В который раз в жизни Опять пою. Новый год недалек. Пожелать хочу вам счастья. Счастья.