ТРЕК 37 - ПАПА

Папа! В 1969 году маме осталось несколько лет до Пенсии, но папа решил: "Лёль, щас мы у самом Разгаре. Успехи значит. Нам надо щас и только щас уходить с работы. Наше время вже кончилося. Уходить надо раньше, пока тебе не сделали намек. Хай у людей будет добрая память про нас. Ты вже не та. Вон як расползлася. Ну ладно, не в етом дело. Мне что? Я играл и играю, а ты у кругу стоишь. Ты-- Не, дочурка, дочурка, послушай". Она мне говорит на масулке: "Товарищ баянист, Играйте помедленнее, пожалуйста". Ето кому сказать? Родному мужу говорить "товарищ баянист". Да усе ж дети знают, что мы твои мать И отец. Ей, значит, помедленней. Она вон еле ходит. А дитям як? Ето ж дети, ребята, скорые, чуковные. Сегодня помедленней, а завтра что делать товарищу Баянисту? Не, Лёль, не, Лёль, не, детка, Не, крошка моя ненаглядная. Ето больно, но ето жизнь. Мы с тобою честно усю жизнь отработали, А теперь надо ехать в Москву к дочурке. Теперь дочурка наша главная опора. Будем переезжать у Москву". И в сентябре 1969 года они Переехали. Папа трагически переживал то, что я не снимаюсь. "Ничегенько не понимаю. Танцуешь, поешь, на аккордеончике и на пианине Играешь. Хочешь драму заплачешь, Хочешь комедию и дома сидишь. Усе работают, а она нет. Дочурка, ты мне что-то не договариваешь. Наверное, ты допустила какой-то крупный ляпсус. Из-за ето тебя не берут в кино". Да нет, папа, нет же. "Ну а тогда в чем дело? Чем ты хужей?" А я и сама не знаю. У него были на все свои ответы. Объяснишь ему, что нет роли. "Як это нет для тебя роли, когда ты усе Умеешь?" Что прошла мода. "Якая такая мода, як талант, то всегда в моде". Что другая тематика. "Так надо пойти у студию, подсказать им тематику". Что для музыкальных девушек я уже постарела. "Лёль, Лёль, шо она говорит? Да ты, дочурка, як приободришься да подкрасишься, Тебе як семнадцать". В драматической роли меня не видят. "А ты сделай так, чтоб увидели. Скажите: "Дайте, я вам сыграю любую драматическую Роль". И режиссер тогда глаза распрострет. Во як надо, боевито!" Мой папа был так далек от сложной и запутанной Жизни на студии, я ничего не могла ему объяснить. Доведет меня до слез. Закроюсь в своей комнате и уже не рада, Что родители переехали. А я так надеялась, так надеялась, Что будет легче. Привыкла одна. Мама все понимала и очень меня поддерживала. Но и папу защищала: "Ты его тоже пойми, Он ведь страдает, по своему прав". Папа внимательно следил за всеми актрисами, О которых писали в газетах и журналах. Не пропускал их фильмов, пытался сам во всем Разобраться. В то время мне очень нравилась одна Актриса, самая популярная и очень красивая. Все ее роли были интересные. Она казалась не по годам умной, А лицо, ах, как на полотнах Боттичелли. Я могла долго, не отрываясь, смотреть на ее чудесное Лицо. Папа, сегодня к нам придет самая красивая актриса. Папа приоделся и стал ждать. Когда она пришла, он с ней поздоровался и пошел В другую комнату. А мы сидели у меня, Разговаривали, смеялись. Я ей пела свои песни. Потом я вошла к папе и спросила: "Ну как Тебе папа? Правда, она чудесная?" "Кто? Во ето девочка? Во ето она и есть?" Он ждал большую русскую красавицу с косой. А эта очаровательная молодая женщина была хрупкой, Высокой, стройной, в коротеньком платьице и никак не Походила в его представлении на кинозвезду. Папа замялся, а потом, чтобы меня не огорчить, Неуверенно сказал: "Не, не, она, Она приятная. Лицо востроватое и глаза як стекло". Когда он успел все разглядеть? Он же ее видел мимоходом, здороваясь. Я потом более внимательно смотрела на нее. Глаза распахнутые, необычные, очень красивые. А вот подбородок действительно востроватый. Глаз у папы был меткий, все подмечал мгновенно. Характеристику давал точную, как реприза на эстраде, В двух словах. Актрису же с востроватым лицом на следующий же день Пошел смотреть в кино Чем-то она ему все же приглянулась. Вставал он очень рано и в кино всегда ходил На первый сеанс, пока мы с мамой спали. "Лёль, Ну посмотрел я эту девочку, она неплохо справилася, Хоть она у кино и не танцует, и не Поет, а только говорит". "Марк, это замечательная актриса, У нее есть свое лицо. Совсем не обязательно ей отбивать чечетку". "Ооо, здорово, кума куда заехала! Оставь, Лёлечка, бога ради. Актриса должна уметь усё. На то она и актриса". Папа собирал вырезки из газет, Где было написано обо мне: и хорошие рецензии, И плохие, и аккуратно их подклеивал. Папа не пропускал ни одного моего фильма в повторном Прокате. А когда я работала в театре Современник, Папа с мамой специально приехали в Москву посмотреть Меня на сцене театра. В спектакле "Голый король" по пьесе Евгения Шварца я Играла гувернантку. Это острохарактерная роль: длинный острый нос, Черный парик, скрывающий лоб до бровей, Вместо глаз черные точки. В антракте мама объясняла папе суть пьесы, А в конце спектакля, когда все актеры выходят на Поклоны без грима, папа чуть не разрыдался, Еле сдержался. "Лёль, что же ето? Не могли роль какую подобрать? Вышла на сцену у самом конце, покланялася и всё. Ой, не, не могу, Лёль, не могу. Жалко дочурку". "Марк, Люся играла одну из Интереснейших ролей. Ты что, Марк, не узнал Люсю? Она играла смешную гувернантку. Ты же смеялся, Марк!" "Вот тую, что с длинным носом? А, мамоньки родные. Ах, ты ж моя птичка дорогенькая, Смотри, родную дочурку и не познал. Во, брат". А меня потом просил, чтобы я больше таких уродов Не играла. "Хай этих уродов другим дают, Хай поищут. А ты у меня красивая, Ззячненькая". В программках среди действующих лиц в конце было Написано: девушка Гурченко, прохожая Гурченко, Манекенщица Гурченко, девушка с монеткой Гурченко. "Тебе с етого театра надо втикать, Тут в тебя ничегонька не выйдет". Папа первый произнес мои мысли вслух, Но я ждала, надеялась на роль, А потом отболела. Я ушла из Современника, Ушла в никуда, зато с легким сердцем. А жаль, большой заряд пропал. Но жизнь в театре меня закалила, И я не жалею, что работала в Современнике. Я много ездила по стране с концертами. Заработаю денег, приеду в Москву. Звонили мне? Папа и мама сразу меняли тему, Что-то возбужденно рассказывали. Я им подыгрывала, а все втроем думали об одном: Не звонили. Ну что ж, пойду в комиссионный магазин, Куплю тарелку, повешу на стенку и долго смотрю на Нее. "Надо, дочурка, иметь про черный день, А ты все на ерунду. Надо копейку беречь. Вон она як достается, ты вся осунулася". Когда ко мне приходила подруга Надя, папа водил ее По комнате и рассказывал, как экскурсовод. "Во, Надь, вот что она делает, глянь. Вот за етого пацана учера двадцать рублей Улупила". Пацан это небольшая миниатюра на фарфоре. Павел I в детстве со щеглом в руке. А еще раньше у меня в доме появилась картина, На которой ангел-работник летит строить Божий храм. В одной руке у него клещи, в другой молоток. Папа рассматривал картину, удивлялся, Что она написана не на полотне, на дереве. "Марк Гаврилович, Марк Гаврилович, а почему он с Клещами и молотком?" "Надь, я сам смотрю на него, смотрю, Думаю, ведь ангел, ведь ще ребенок, А? А вже слесарь". И тут же краем глаза наблюдал за реакцией. Видел, что мы сдерживаем смех. С тех пор у нас картина с ангелом так И называлась "Слесарь". "Марк, говорила мама во время ремонта, Не разбей пацана, а слесаря будем перевешивать в Другое место, а?" И уже никто не смеялся. Привыкли. Когда родители стали жить в Москве, первым делом Папа захотел пойти в Третьяковскую галерею, Близко посмотреть, как Иван Грозный убивает своего Сына. Мы с мамой пустили его вперед, А сами пошли следом. До Грозного много залов, и папа, Забыв о нас, окунулся в незнакомую интересную жизнь. Он подходил близко к картинам, читал надписи, Отходил, ухмылялся, потирал руки, Хмурил брови, улыбался, что-то шептал, Искал нас глазами. Около картины Иванова "Явление Христа народу" нам Пришлось присесть. Папа внимательно и долго изучал каждое лицо. Эта загадочная сила интересовала его всю жизнь. Женский портрет привел его в восторг, Ибо поразило не лицо, а то, как написаны кружева, Бархамотки. "Як светят насквозь, Прямо як живые". От Васнецова папа был в восторге. Но папа любил все масштабное, и это были его Любимые сказочные герои. От Верещагина "Апофеоз войны" вдруг стал грустный, Настроение упало. "Лёль, пошли домой". "Марк, ты же хотел Грозного посмотреть". "Все, не могу, не могу больше. Устал. Нет, нет, надо посмотреть, а то совесть будет Нечистая". Иван Грозный привлекал к себе много посетителей. Картина была под стеклом. Папа это сразу подметил. Смотрел грустно, долго рассматривал ковер, Глаза Грозного. "От так бы и меня батька тогда, Если б не осечка. Вот очурка як". Я не знала, что мне делать: или быть рядом С папой, у которого испортилось настроение, Или успокаивать маму, которая плакала в соседнем Зале. Она даже не замечала, что на нее обращают Внимание. "Шахта, деревня, война. Он ведь ничего не видел, Люся. Не могу, че-то, не могу. Так его жаль. Счастливый как ребенок. Стыдно и сердце болит. Этот фикус, вино, розы. В деревне этого не было. А он хотел. Знаешь, Люся, не знаю, Что со мной. Все время плачу, плачу. Жалко". Бедный мой папочка, всю жизнь он хотел отрастить Живот, як у буржуя, у помещика, Но никогда не поправлялся. Мечтал приобрести летческую куртку, Як у Чкалова, но кожаные куртки не продавались. Просил маму: "Хай портная Швейка пошиет мне френч с Карманом, як у Сталина". Но мама считала это нескромным и была категорически Против. И единственное, что он осуществил, Приобрел и носил шляпу у сеточку, Як у Хрущева. На первом этаже музея настроение у папы наладилось. "Лёль, а ето что за куча?" "Где ты видишь кучу, Марк?" "Ну, во ето". "Марк, котик, это же скульптура из Дерева". Папа подошел ближе. "Лёль, да. Да ето ж дедок с сопилкою. Во мастер, во мастер! Во ето руки, а. С одного полена вырубил, як, як Коненков". "Ну, спасибо, Коненков, як же ты меня порадовал". Шли домой через мост мимо кинотеатра "Ударник". Папа рассуждал об искусстве. "Ето великое дело. Усе давно повмирали, а я смотрю, Что сделали их руки. Ето навеки. Главное в жизни работа. Ты помрешь, а работа твоя стоит и говорит людям За тебя". Когда в тысяча девятьсот семьдесят втором году мы Снимали дачу в Шереметьеве, папа увидел в Заброшенном сарае доски. На следующее утро он уже мастерил замысловатые Скамейки для двоих, для компании, Для одинокого. Его изделия и сейчас украшают двор той дачи. Когда кто-нибудь садится на красивые прочные Скамейки, хозяева с удовольствием комментируют: "Это, знаете, в тысяча девятьсот семьдесят втором Году Нам смастерил Марк Гаврилович. Редкий человек". "Лёль, закрути у внученьки волос на бигуны и купи Ей новые колгоспы. Мы завтра с ею у фотографию пойдем. Хай ей будет память, она с дедушкою". Папа прекрасно знал, что надо говорить "бигуди" и "колготки". Но это были нерусские слова, Несерьезные, глупые. Он чувствовал, что из них можно вытянуть смешное. Он их и перевернул на свой лад: бигуны и Колгоспы. Мы долго не могли дать имени карликовому пинчеру, Которого я купила папе. По предложению актрисы с востроватыым лицом мы его Назвали Федором. Папа был возмущен: "Як это можно поганить русское Имя? Это грех. Собака есть собака. Эдик, иди сюда". И назвал свою любимую собаку Эдик. Федя это русское. А бигуди, колготки? Уноченька, моя багинька, моя клюкука. Вот дедушка умрет, а ты ему цветики на могилку Принесешь, поплачешь, и дедушке легче станет. Везде после папы оставался след, Память, истории. Чтобы не сидеть у дочурки на шее, папа против Нашего желания устроился работать ночным сторожем. Служебным собакам возил колбасу и сахар даже в Выходные дни. На работе сделал сам всю проводку, Заменил все лампочки. Там уже давным-давно работают другие, А папины лампочки все горят и всем светло. Папа мне на всю жизнь передал эту свою жалость К людям. По-папиному любовь это жалость. У нас дома спрашивали: "Ты меня жалеешь? Значит, ты меня любишь?" Никогда в доме у нас не было этого проклятого Равнодушия. Папа перед людьми был распахнут, Открыт. Он говорил, что его обижать Это грех. Он любил меня, Любил, жалел свою внученьку Машеньку, Обожал своего карликового пинчера Эдика Федора. Но больше всех на свете папа любил и жалел Маму. При ней он был весел, жизнерадостен, Любил кровенных, увлекался приятными дамочками. Но если мамы не было, ооо, на душе у Папы был мрак. Если мама уезжала в санаторий, он ей писал такие Жалостливые письма, что мама, не пробыв до конца Срока, возвращалась домой. Да что-то я и не помню, чтобы она ездила По санаториям. По-моему, это было один раз. Когда у меня родилась Маша, мама приехала в свой Отпуск в Москву. Она все отпуска проводила с нами. Всегда приезжала с полными корзинами. Усе, усе вези детям, дочурке и моей Клюкуке-унученьке. Они наша радость, Лель. И больше в нас Никого на свете нема. Да, Лелюш. Мы с мамой были так дружны, мне было с Ней так легко. Вдруг через неделю приходит срочная Телеграмма из Харькова: "Лёля, Выезжайте немедленно. Марку очень плохо. Соня". Мама сразу почернела, побежала на вокзал и Уехала с первым же поездом в Харьков. А через три дня пришло письмо от нее. Я неслась в вокзал, На ходу выпрыгнула из трамвая, думала, Разобьюсь. Ведь у него с сердцем, Ты же знаешь, это может быть в любую минуту. Уже около ворот слышу баян и папа, Заливается частушкой, представляешь? Паштети в гостях играют в два баяна. Я как вскочила в комнату, представляешь, Какое у папы лицо, когда его застают врасплох? А к Соньке, о, я думала, я ее убью. "Лёля, я не виновата. Он же вчера болел, я ему только что банки Ставила, сейчас он уже поет". Все остальное я уже знаю. Я уже слышу, как тетя Соня говорит: "Он же Самосеччи, вы все самосеччи. И зачем я его только послушала? И наверху соседи тоже самосеччи, где просто кусок Гитлер, кусок говна, кусок Гитлер". Я вижу своего папу опять несчастного, Больного, слабого. Слышу, как он говорит: "Лелюша, прости, Я уже не мог дождаться. Окончательно без тебя присох. Думал, что ты не скоро соберешься. А ты уже и война, уже и дома. Ах ты ж, крошка моя ненаглядная". И мама уже забыла про телеграмму, Про поезд, про трамвай и про то, Как она услышала баян и папину любимую частушку. "Эх, сытьку, малатьку в одело не под--осыпала Дела-дела, а дело не подгодела". Семнадцатого марта тысяча девятьсот семьдесят Второго года в ЦДРИ был мой первый творческий вечер. Ой, процедура эта тяжелая и нервозная. Как только актер решил дать согласие на творческий Вечер, ему сразу надо выдавать награду еще до Результатов. Мы с руководителем ЦДРИ никак не могли уточнить Фамилии в программе вечера. Многие хотели сказать обо мне, пришли только двое. Треть вечера в зале был лед. "Карнавальная ночь" прошла при гробовом молчании. "Ну, это-то мы видели все. А что еще? Что она еще может?" Угу, это я чувствовала, я чувствовала в воздухе, Это чувствовала. Смеялись только на экране, И это жутко. Но без "Карнавальной ночи" нельзя. Потеплело, когда после фрагмента из "Рабочего Поселка" я сыграла сцену из мюзикла "Целуй меня, Кет", где мои куплеты заканчиваются эксцентрическим Танцем. Это соединение двух полярных жанров, Видимо, понравилось публике, и вечер потихоньку Пошел набирать. В конце программы я пела, пела знакомые и незнакомые Песни, пела свои песни и даже песенку хорошем Настроении уже приняли. Но наибольший успех вызвала "Маленькая балерина" Вертинского. Я ее сделала по-своему. После песни секунда молчания И горячий прием. Засмеялась, наверное. А дома В маленькой каморке Больная мать мне будет Бальные оборки Перешивать И будет штопать, совздыхая, мое Трико, И будет думать, засыпая, что Мне легко. О о о о. Я маленькая балерина. Всегда нема, Всегда нема. И скажет больше пантомима, Чем я сама. Па-рум-пам-пам. Ха! Балерина Вертинского это было впервые. Я первая спела тогда Вертинского. Этим творческим отчетом мне нужно было себя Проверить, созрела ли я к поединку с московской Публикой. Она меня забыла. Она вообще ничего про меня не знает. А я уже другая. Смогу ли я изменить свое Положение? Смогу ли выйти из второго сорта? И я, Сцепив зубы, никак внутренне не реагируя на лед, На прием публики, в абсолютном одиночестве проводила Свой вечер. Я видела только двух партнеров: Экран и пианиста Давида Ашкенази. Уже кончилась программа. Уже много раз я уходила за кулисы и опять Выходила на сцену, но в зале еще и еще Чего-то ждали, Ждали от меня. Я подошла к микрофону. Спасибо, я счастлива. Здесь в зале сидят мои родители. Все зашевелились, а папа, слегка приподнявшись, Поклонился. Мама втянула голову в плечи. Я хочу для них исполнить песню, Романс их молодости "Осень". Давид Ашкенази начал вступление. Осень. Прозрачное утро. Небо как будто в тумане. Даль из тонов перламутра. Милая, словно печальная, Где наша первая встреча? Ясная, теплая, давняя, В тот летний памятный вечер ты Уходила печальная. Не уходи, Я тебя умоляю. Слова любви сто раз Я повторю. Пусть осень у дверей, я это Твердо знаю. Но все ж не уходи. Тебе я говорю. Я смотрела в зал. Впервые мелькали два белых платка. Мама плакала вместе с папой. "Ах, ах ты ж моя дочурочка, какой же я РадыЙ, какой же я довольный твоим вечером! Пусть всех положила на лопатки, Да что там говорить. Правда, одним недовольный Надо было на сцену и родителей вывезть, Нас с Лёлию. Хай усе видят, кто тебя родил". Весной тысяча девятьсот семьдесят третьего года я Неожиданно начала сниматься сразу в трех интересных Ролях: в фильмах "Дети Ванюшина" и "Открытая книга" Во второстепенных и в главной роли в фильме "Старые Стены". Двенадцатого июня я приехала домой со съемок фильма "Старые стены". Я это очень хорошо помню, Что это было двенадцатое июня семьдесят третьего Года, Потому что этот день Был последним, Проведенным с папой. Через пять дней Он умер. С утра он принял теплую ванну, Как всегда. Я его накормила, расспросила о работе, О здоровье. Папа был радыЙ, Что я с ним, что я наконец-то приехала. Он попросил сделать музыку потише. Что это теперь за музыка гремит так? Папочка, это опера "Иисус Христос". Як? Опера про Бога? Да. Американская рок-опера. О, что вздумали американцы, а? Уже и у опере до Бога добралися. Это его очень заинтересовало. Папа, прозовевший после бани в сатиновых трусах до Колен, сидел на хрупком старинном диванчике. Над головой висел слесарь, на руках у него сидел Эдик. На стол я поставила перед ним молоко и Мед. Папа жадно слушал эту странную музыку. Я ему говорила, о чем идет речь, и ждала, Что ему вот-вот надоест. А папа все слушал и слушал. Уничтожили хорошего человека, як моего брата Мишку. Такого русского человека уничтожили, А! Да я б этого Иуду на куски бы порезал. А! Загубили Ивана, русского человека, Такую душу христианскую. Ну разве я могла ему объяснить, Что Марк это тоже нерусское имя, Что Иван это тоже нерусское имя. Да нет, пусть он уже Живет так и думает, что Иисус Христос это русский Человек Иван, а Иуда это просто предатель. На этом мы и сошлись. Интересно все, очень интересно в жизни, Очень. Потом он лежал на моей кровати с собакой Эдиком. Да, дочурка, дай я запишу название картин. Расскажу про твои фильмы Чугуну, Партизану. Память стала не та. Усе не то. Так. Есть, записал. Да. Что я тебе хотел сказать, дочурка, Вот что: не те, не те роли ты играешь, Дочурка, не те. Усе каких-то, м, ну словом, не то. Тебе бы щас хорошую роль, оборонную. Вот это б было б дело. Да вот, папа, вот в этом фильме "Старые стены" Я играю Директора. Не оборонную роль, правда, Ну хотя для меня она оборонная. Вот я не знаю, как играть директора. То ли я играю. Вякого директора? Настоящего директора? Ну, дочурка, это ни к чему. Люди не поверят. Не. А хто режиссер? Трегубович Виктор Иванович. Иваныч, значит, наш, смоленский, Як мой брат Иван. Дааа. Я сказала папе, что весь худсовет Ленфильма решил, Что моя проба лучшая и что все-таки это не Моя роль. А Виктор Иванович Трегубович сказал всем членам Худсовета: "Если проба лучшая, Значит, эта актриса будет сниматься. Меня не смущает то, что она снималась в комедиях. Это даже интересно. Я ее видел в "Рабочем поселке", в пробах." И я стала директором. Пап, Вот если бы ты, вот ты был директором, Вот и к тебе бы приходили, вот как бы Ты себя вел? Не, дочурка, ето я не знаю, ето я не Знаю. Я бы хотел прийтить до свого директора с душою Нараспашку. Вот так! И чтоб он мне вот по плечу, чтоб он Меня не бил. Тебе, мол, квартиру дадим. Не, вот ето я не хочу. Шоб был, Чтоб все было по-людски, понимаешь? По-людски. Стоп, стоп, стоп, папа, стоп. Есть такое прекрасное выражение на украинском "людянисть", "людянисть", людской. И это не людской, это лучше. Людянисть это не челове--нет, это очень глубоко. О, чтоб был, чтобы был директор Людяный. Папа, папа, папа, я все поняла. Я знаю, как я скажу. Ну, квартиру-то мы тебе, конечно, Дадим. Ты не беспокойся, я это знаю. Я знаю все твои квартирные условия, знаю. Дочурка, як ты считаешь, если с этим директором Справишься, народную дадут? Пап, ну я же тебя просила. Не, дочурка, мне так хочется дожить до народной. Народная актриса, значит, ее увесь народ Любит. А!