Дела харчевни шли плохо

Дела харчевни шли плохо. Тенардье были небогаты. Правда, благодаря деньгам, оставленным Фантиной, Супруги вовремя уплатили долг, но через месяц им Снова понадобились деньги, и они продали всю одежду Козетты. А когда и эти деньги были израсходованы, хозяева Стали обращаться с девочкой так, словно она нищенка И живет у них из милости, даром. У нее не было теперь никакой одежды, И она носила лохмотья: старые изорванные юбчонки, Рубашонки Эпонины и Эзельмы. Кормили ее объедками, немного лучше, Чем собаку и немного хуже, чем кошку. Да и ела Козетта вместе с кошкой и собакой Под столом из такой же деревянной миски. Ваша Козетт-т, а, Чувствует себя превос-ходно. Раст-ет отлично. Послушай, жена. А? почему, в самом деле, она платит нам только Семь франков в месяц? Можно подумать, что она осчастливила нас этими семью Франками. Да. Да-да. Ведь прошло уже около года. Девчонка все еще живет у нас, мы ее кормим, Она носит платья наших собственных детей, А толку от нее никакого. Вот именно. Семь франков! Подумаешь, деньги. Да-да. Да. А если она заболеет? Мне придется платить из своего кармана. Да. Ведь девчонка, будь она неладна, То и дело простужается. Семь франков. Нет, Это никуда не годится. Двенадцать. А! И ни одного су меньше. Правильно. Это была для Фантины огромная сумма, Но делать было нечего. Она покорилась. Постепенно госпожа Тенардье, которая страстно любила Своих дочерей, так же страстно возненавидела чужую Только за то, что она чужая. Каждое движение Козетты навлекало на нее град Жестоких и незаслуженных наказаний. Хозяйке казалось, что Козетта отнимает место у ее Детей, что она ворует воздух, принадлежащий ее Дочкам. А между тем даже своего места в доме у Козетты не было. И спала она не в комнате, а под лестницей Среди старых корзин и битой посуды, В пыли и грязи, на дырявом тюфяке, Брошенном на холодный каменный пол. Прошел год, Потом другой. Дела харчевни шли все так же неважно. Какие славные люди, эти Тенардье! Сами небогаты, а воспитывают чужую девочку. Бедняжка. Говорят, мать просто бросила ее. Господи! Бывают же на свете такие бессовестные женщины. Бедная сиротка. Да-да-да. Я сама это слышала от госпожи Тенардье. Мать оставила у них ребенка, а самой след простыл. И не присылает ни копейки. Совести у нее нет, вот что я тебе скажу. До сих пор не может выслать деньги за прошлый Месяц. Ей, видите ли, трудно платить так много. А мне не трудно кормить дармоедку? Можно подумать, что у меня миллионы. И потом двенадцать франков это все-таки слишком Мало. Конечно, конечно. Девчонка растет, траты на нее тоже растут. Вот что. Пускай мать присылает с этого месяца по Пятнадцать франков, иначе я просто вышвырну на улицу Это чудище. Пятнадцать и никаких разговоров, Так и напишу. И к тому же, э, слушай, Хватит ей бездельничать. Живет как барыня на всем готовом. Вот-вот. А ей уже пять лет. Пять лет. Ну и пусть трудится, пусть зарабатывает Свой хлеб. И пятилетняя Козетта стала служанкой. Она ходила за покупками, подметала пол, Убирала двор, мыла посуду, бегала за водой к Дальнему роднику. Она носилась вверх и вниз по лестнице, Чистила, терла, выбивалась из сил, Задыхалась, передвигая тяжести, И выполняла самую черную и трудную работу. Она вставала раньше всех в деревне и в любую Погоду подметала улицу, еле удерживая большую метлу В посиневших ручонках. Несправедливость и страх сделали девочку угрюмой, А нищета и голод некрасивой. От нее не осталось ничего, кроме огромных прекрасных Глаз, На которые было больно смотреть, потому что если бы Они были меньше, В них, казалось, не могло бы уместиться столько Печали. Прошел еще год, второй, третий. Однажды вечером в низкой, слабо освещенной зале Харчевни сидело несколько возчиков и странствующих Торговцев. Хозяйка присматривала за ужином, который поспевал в Ярко пылавшей печи. Ее муж пил с гостями и Толковал о политике. Козетта сидела на своем обычном месте под кухонным Столом. Одетая в лохмотья, в деревянных башмаках на босу Ногу, она вязала шерстяные чулки для хозяйских Детей. Погода, а? Заходите, заходите. Лучше не бывает. Здравствуйте, садитесь. Привет! Ну, пошевеливайся, хозяйка. Есть хочется. Сейчас, сейчас. Ух, на улице все как вымерло. Да уж прохладно, ничего не скажешь. Садитесь, садитесь. А тьма такая, что разве только Кошкам по двору шататься. Привет, хозяева. Привет, садитесь, дорогие гости. Продрюк, как собака. Эй, хозяйка, ты нас голодом, что ли, взялась Заморить? Подавай ужин. Хватит колдовать. Ну сейчас, сейчас. Минуточку терпения, почтеннейший. Минуточку. Ой, господи, как бы мне не подгорело там. Надо воды подлить. Вот те раз. Воды-то нет. Ну Ладно. Впрочем, ничего. Хватит. Хватит полкружки. Хозяйка, почему моя лошадь не поена? Козетта окаменела. Страх сковал ее, заставил тесно прижать локти и Колени, спрятать под юбку ноги, Занять как можно меньше места и еле дышать. Она бы хотела исчезнуть, умереть, Только бы не слышать этих наводящих ужас слов. Хозяйка, почему моя лошадь не поена? Как так не поена? Не может этого быть. А я говорю не поена. Когда ей хочется пить, она по-особому фыркает. Я ее повадки знаю. Сейчас же дать ей воды. Ну что ж, ну что ж. Ну что верно, То верно. Если скотина не поена, ее нужно напоить. Ой, где же эта девчонка-то? Козетка! Козета! Козета! Куда это подевалась эта тварь? А, вот ты где. Под столом. Вот как всегда, в самом теплом уголке. Вылезай! Ступай, напои лошадь. Сударыня, Ведь воды нет. Здрасте, как это нет? Где нет? В бочке нет, а в роднике еще Хватит. Ну, живо! Вот ведро. Ну что ты стала как истукан? Ну тебе что, непонятно? Марш! Погоди, стой, Стой. Вот. Вот на тебе пятнадцать су. И на обратном пути купишь большой хлеб. Иди. Хорошо, сударыня. Ведро было больше самой Козетты. Девочка могла бы свободно сама поместиться в нем. Несколько секунд она неподвижно стояла перед дверью, Словно ждала, не придет ли кто-нибудь на помощь. На улице не было ни души, Ни одна звезда не светила на небе. Если бы не тускло освещенные витрины лавочек, Вокруг была бы полная темнота.