сельские похороны E

Сельские похороны. Автобус Москва Новое Гнилище высадил Артема у Покосившегося столба с табличкой рабочий поселок Заозерный два километра. Дождь стек лицо колючей дробью. Он натянул капюшон куртки-ветровки, корпоративный Подарок Яндекса, и спустился в грязь, Пузырящуюся под ногами. На остановке под ржавым козырьком сидел пес с Облезлым хвостом, безучастно взглянувший на Артема. В воздухе висел запах гнилой картошки и дыма. Кто-то жег пластик. Он дошагал до поселка. У магазина была суета. Из двери показалась старуха в валенках, несущая Сетку с бутылками Балтики девять. Ты к Акакию? Хрипло спросила она, Не останавливаясь. Неопределенно махнула рукой. На погост прямиком через свинарник. Глаза-то одинокие, волчьи. Артем кивнул, но старуха уже скрылась за поворотом, Звякнув стеклом. Процессия напоминала пьяный Карнавал. Впереди шагал мужик с иконой Николая Угодника, на которой седой походил на алкоголика с Желтыми глазами. Образ раскачивался, Будто пытался вырваться и сбежать. Гроб из неструганных досок вместо лент перевязанный Веревкой. Несли четверо, и в каждом было что-то Несуразное. Один в камуфляже с пятнами крови, Второй с татуировкой Люба на шее, третий в очках С переклеенной дужкой. Последний еще совсем Подросток, каждую минуту сморкавшийся в рукав. Еб твою мать, Акакий хоть бы похудел перед смертью, Бросил тот, что в камуфляже. Да еп, неси ровнее, ответил ему кто-то. Артем слышал обрывки разговоров. Говорил внук из столицы приедет. Думал, врет. Артем заметил, как из гроба сочится Темная жидкость и капает на сапоги несущих. Вечно он протекал, хрипло засмеялся мужик с Переклеенными очками. Помнишь, Лавка, как он в бане ляжет на полку, А с него как с поросенка течет. За кладбищенской оградой под березой с ободранной Корой уже ждала яма, напоминающая разорванный рот. Рядом куча мусора, битые бутылки, проржавевшая Детская коляска, обгоревший телевизор, рубли. Газета с огромными буквами Россия, вперед мокла в Луже. В руки холодны, в глаза темны, Рявкнул кто-то, и гроб с грохотом съехал в яму. Бородач в ушанке снял с плеча аккордеон, некогда Красный, но выцветший и облупившийся. С минуту поиграл Прощание славянки, растекшееся не Совсем точно по нотам. Держи, Акакий. Он рывком швырнул инструмент в могилу. Инструмент ударился о крышку и вдруг заиграл сам. Зажатая клавиша вытянула ноту, похожую на стон. Помнишь, как ты мне его подарил, когда с Машкой Разводился? Говорил играй, пока кишки не порвутся от Тоски. Играй там теперь сам с чертями. Собака завыла вдалеке. Мужик со сломанными очками в засаленном пиджаке Достал из портфеля книгу Братья Карамазовы. Я ее в девяносто третьем у тебя взял. Бросил томик в могилу. Страницы раскрылись, и ветер зашелестел ими, Будто кто-то невидимый листал текст. Артем закусил губу. Странно. Мать говорила дядя не читал ничего, Кроме квитанций за свет. Мужик в камуфляже с лицом, напоминавшим карту Разрушенного города, пододвинулся к Артему. Пахнуло перегаром и дешевым одеколоном. Знаешь, прошипел он, вытаскивая из балаклавы бутылку С мутной жидкостью. Выпьем за Акакия. Он же... Ты же его кровь. Артем отстранился, но мужик вцепился ему в рукав. Не гони. Твой дядька меня в девяностых с голоду Спас. Он замолчал, глотнув из горлышка, Протянул бутылку. Артем не принимал. Ты весь такой чистенький. Смотри, не сломайся тут. Сверкнув золотым зубом, он сунул бутылку в карман Артема. Сверху капнуло. Изба Акакия пахла плесенью. На стене висел ковер с оленями, у которых были Выколоты глаза гвоздями. Стол ломился от яств. Селедка, прикрытая полотенцем с яйцами мух, Холодец волосками от того же полотенца, Картошка в мундире, черная как уголь. Садись, родной, кушай. Старуха в платке тянула на банку с грибами. Это Акакию в запас. Потом засуетилась, вернулась, протянула фотографию. Это ты, а это он. На снимке мужчина в тельняшке держал ребенка за Руку. Артем коснулся стекла. Лицо дяди было стерто царапинами и к тому же Размыто на фото. Он тебя искал, шепнула старуха, Но ее перебил крик из угла. Чего молчим? Поднимем за упокой. Артем вышел во двор. Курил, глядя в лес. Направился в сторону сарая. Дверь скрипнула. В луче фонарика телефона Артем Разглядел граммофон с пластинкой ВИА Синяя птица, Коробку с письмами. Выхватив взглядом строчку Люба, я вернусь к осени. На стене висел клоунский парик с рыжими кудрями. На верстаке лежал фотоальбом с вырванными Страницами. Артем пролистал его. Там молодой дядька в цирковом костюме жонглировал Бутылками Столичной. Сзади раздался кашель. В дверях стоял мужик с переломанными очками, держа в Руках книгу. Он завещал. Говорил сыну отдам, а сына то него не было. Это был Чехов. В книге между страниц Палаты номер Шесть лежала засушенная ветка полыни и Неиспользованный билет на поезд Москва Симферополь, Датированный тысяча девятьсот девяносто вторым Годом. Спасибо, ответил Артем. А еще засуетился мужик, ища что-то в сарае. Вот. Он протянул сверток и желтой газеты. Внутрь был завернут складной нож с гравировкой А. А. Артем щелкнул лезвием. Ржавое, но острое. Он им консервы в Чечне открывал. Артем убрал нож в карман джинсов. Хотел выбросить газету, но заметил на полях надпись Кривыми буквами Прости. И тоже почему-то сунул ее в карман. Утром он двинул в сторону остановки. Тот же мужик сидел на лавочке, выжимая из нового Аккордеона смугленки. Этот инструмент хрипел, как свинья. Белые футуристичные кроссовки Артема влипали в Грязь. Наконец автобус рванул, подпрыгивая на Колдобинах. Артем развернул ножик, ловя блеск солнца На лезвии. Тут сеть уже ловила. Посыпались эсэмэски о пропущенных. Наушниках играло Не время любить группы Комитет Охраны тепла. Брожу по лесу набуханный. Я согласился на сельские похороны. С другой стороны, вроде как ближе к Богу. Много травы и алкаши. А как еще мы хороним Акакия Акакиевича? Через год и не вспомнит никто, где он есть Там на этом кладбище. Водочка, водочка, водочка, водочка, Водочка, рекой за упокой. Ака-Акакий, а как еще? И вороны кричат, и не выть, и в чат Пускай шлет горячо.