ленин

Рассвет еще не занялся, но щели избы уже пробивался Сизый, как тюремная роба, свет. Степаныч встал, костяными пальцами потер ту Татуировку на шее. Тысяча девятьсот восемьдесят Второй год, когда он сел за убийство в пьяной Драке. Не он резал того мужика, но взял вину на Себя, чтобы брат-инвалид не сгнил за решеткой. Ленка родилась, когда он был уже в тюрьме. Брата убили, пока он сидел. С собой он взял не так много вещей. В дорожную сумку уместилась одежда, документы, Иконка Николая Угодника, письмо дочери: "Ты не поймешь, тут другая жизнь". И фотография тысяча девятьсот восемьдесят пятого Года. Ее прислала жена. На снимке Ленка трехлетняя в платье с заплатами Держит какую-то самодельную куклу. Здесь, в деревне, во дворе. К вечеру он на двух автобусах доехал до районного Центра, побродил по вокзалу, выпил чаю. Решил навестить старого знакомого. Иван открыл дверь не сразу, сначала высунул из Темноты заточку. "О, Степаныч, А я думал, менты". Они познакомились на зоне. Иван тогда помогал Степанычу, а взамен требовал Просто рассказывать о дочери. "У меня своих нет", хрипел он, глядя на фотку Ленки. Он на зоне большую часть жизни провел. Его квартира пахла сырым табаком и грязной посудой. На стене календарь с каким-то храмом за позапрошлый Год. На подоконнике банка с окурками возвышающимся Курганом. Пили самогон. Иван, напившись, кричал: "Москва! Там же пидоры одни. Тебе зачем?" "Дело", буркнул Степаныч. Иван засмеялся, вытирая губы рукавом. "Дело. У меня тоже было дело. После зоны хотел братану помочь, а он меня сдал Ментам за пачку Беломора". Степаныч вышел, не простившись. За спиной храпел Иван. Водитель желтой газели, толстый, как тюремный кот, Орал на проезжающие машины: "Чтоб вам сукам в Асфальте гнить!" Девчонка лет семнадцати в джинсах с Дыркой на колене ежилась у окна. От нее пахло дешевой помадой и страхом. "Меня мать в Москву отправляет", прошептала вдруг Она. "Говорят, там старики одинокие платят за..." Он кивнул, не глядя. Вспомнилась Ленка в Шестнадцать. "Пап, я беременна". И он, только вышедший по УДО, пьяный и схватившийся За топор. "Убью!" Она сбежала в ту же ночь. Маршрутка резко затормозила. На дороге было стадо коров, бредущее через разбитый Мост. "Россия", проворчал водитель. Потом поймал попутку. Шофер фуры, сибиряк с лицом, как топором рубленое, Сплевывал в окно. Все везут в столицу нефть, Лес, девок, а обратно дерьмо в блестящих упаковках. Степаныч молчал. Он тоже так считал. Прикорнул, но ничего не снилось. Следующая маршрутка довезла до вокзала в Подольске. Он курил у входа. Из вокзального буфета вышла женщина в черном. Глаза точь-в-точь Ленкины, только сумасшедшие, С горем. "Вы не видели моего сына?" Ее голос дрожал, как проволока на ветру. "Дочь изнасиловали, а он зарезал того ублюдка". Она протянула фото. Парень распахнутом пальто Улыбался. "Давно это было-то?" "Давно". "Он мертв, да?" Женщина уцепилась ему рукой. Он вырвался и пошел темноту. За спиной вопль, смешавшийся с ревом поездов. МКАД. Пробка. В салоне автобуса вонь дешевого табака и Безысходности. В открытое окно доносится крик какого-то Упакованного дядьки с золотым крестом на груди, Говорящего по телефону. "Да гори они все в аду!" Степаныч смотрел вдаль. Над Москвой висело малиновое Зарево. Он достал письмо, еще раз перечитал. Во дворах неподалеку от Красной площади спали бомжи. Степаныч непонятно зачем шел к Мавзолею, Прошептал, глядя на вывеску: "Ну и где твое Равенство?" Небо дернулось. Заорали сирены. Люди побежали в сторону метро. Сначала ослепительная вспышка, потом багровый гриб На горизонте, которого Степаныч уже не видел. Он упал на колени, но не от страха, от Облегчения. Ленка стояла перед ним в том самом Платье с заплатами. "Прости", прохрипел он. Она улыбалась. В ее глазах отражалось второе солнце, Растущее над куполами. Иван своей квартире добивал последнюю стопку, Когда стены поползли. "Все правильно", бубнил он, глядя на купола на Календаре.