Алёша

Рынок "Рассвет" начинался там, Где заканчивался асфальт. Алеша ненавидел запах этого места: прогорклое масло, Пыль, въевшаяся деревянные ларьки, и кислый шлейф Дешевого парфюма запах старья. Мать, не поднимая глаз, пересчитывала пачку Колготок. Ее пальцы двигались механически, Будто заведенные какой-то пружиной. Иногда Леша ловил себя на мысли, что если смотрит Ей в лицо слишком долго, то видит ту же Простоту, что и на прилавке, словно жизнь стерла с Нее все, кроме серой усталости. "Алеха, баракольщик!" Голос Димы, сыну участкового, резал воздух, Как нож. Смех. Алеша глотнул ком в горле, уткнувшись китайский Тетрис, купленный матерью на том же жынке. Она могла бы работать в аптеке, как Димина, Подумал он, но тут же вспомнил, как прошлой зимой Мать продала свои сапоги, чтобы купить ему куртку, И немного успокоился. Стало стыдно. В один день тут появился он в Рваном рыжем пальто, от которого пахло сыростью. Он расстелил на ящике бумагу и сел. Алеша наблюдал, как уголь ложится штрихами. Морщины торговки огурцами на эскизе напоминали реки На карте забытой страны. Они начали общаться. Алеша показал свои рисунки в тетради. "Танки? Для трусов", хрипло бросил старик, Тыкая в Алешины каракули. "Настоящая война тут". "Какая?" "Видишь грузчика? Он несет ящик как крест. А вот та тетка с весами слепая Фемида. Вся античность тут, только ржавая". Уголь скользнул по бумаге, и мать Алеши с Потрескавшимися губами и тенью под глазами вдруг Стала похожа на ту самую слепую богиню. Только весы в ее руках были перекошены, будто жизнь Давно нарушила все меры. "Забирай". Художник сунул рисунок мальчику. Мать бросила взгляд на портрет, спрятала его под Пачку носков. Ее молчание кричало: не обманывайся, Мы здесь не герои, просто выжившие. В подсобке, где пахло плесенью старым кофе, Виктор Степанович листал альбом. На страницах пьяный грузчик превращался в павшего Гладиатора, а горы коробок в руины Пальмиры. "Меня выгнали за Пикассо", хрипел художник, Прижимая к ребрам мягкую тряпку. "За то, что говорил детям: рисуйте правду. А правда, Леша, как грязь ее не хотят видеть". "Почему вы тогда здесь?" "Потому что здесь все в Грязи. И это честно". Мать застала их за разговором, поставила две кружки Жестяную с облепившейся эмалью художнику, Целую сыну. Ее взгляд резал: он пропащий, А мы нет. Кровь на снегу была черной в Свете фонаря. Виктора прижали к забору двое. Один с раскладушкой на поясе бил его в живот, Второй рылся в карманах, когда тот уже обессиленно Лежал, едва шевелясь. "Ты чё, бомж, не знаешь, кто тут хозяин?" "Хозяин... старик захрипел. Тут только крысы". Алеша схватил обломок доски. Удар получился смешным кожанка даже не помялась. "Щенок! браток засмеялся, вырывая доску. Тебе мамка разрешила геройствовать?" Мальчик замер, чувствуя, как подкашиваются ноги. Художник, сползая по забору, прошипел: "Уходи, Не твоя война". Но Алеша не ушел. Стоял, пока тени скрылись темноте, унося вырванный у Старика кусок угля и папку с листами ненужный Трофей. "Ты что, совсем? Мать закусила губу, заваривая чай. Могли и тебя..." "Но не тронули, прервал он. "Потому что ты ребенок". Она швырнула в стену мокрую тряпку. "А он? Он уже мертв. Просто еще дышит". Виктор, сидя на ящике, Смотрел в пол. Его пальцы дрожали, когда он принимал Кружку. "Спасибо", бормотал он, Но благодарил не их, а кого-то незримого. Может, Бога, может, того директора, что выгнал его Из школы. Рисунок нашли утром. На обороте счета за свет был изображен Рынок-лабиринт: грузчики с ящиками вместо голов, Торговки с клубами ниток вместо внутренностей, А в центре ларек матери, похожий на алтарь. Надпись в углу: "Крепость держится на тех, Кто не верит в крепость". "Бред", сказала мать, Но приклеила рисунок скотчем к фанерной стене. Снег падал весь день, приглушая крики рыночных Обитателей. Алеша взял уголь подарок Виктора и начал Царапать им по бумаге. Линии получались кривыми, как судьбы вокруг. Вечером он заметил в толпе рваное пальто, Но подбежав, увидел лишь старуху с тележкой тушенок. "Ты чего?" спросила мать, упаковывая товар по Ящикам. "Ничего", оказалось. Она кивнула. В ее глазах, тусклых от бессонных Ночей, мелькнуло что-то вроде понимания. Не гордости, просто признание, что они оба часть Этой войны.