Странно

Странно, почему мы так же, как и перед родителями, Всякий раз чувствуем свою вину перед учителями. И не за то вовсе, что было в школе. Нет, А за то, Что сталось с нами после. Я пошел в пятый класс в сорок восьмом году. Правильней сказать, поехал. У нас в деревне была только начальная школа, Поэтому, чтобы учиться дальше, мне пришлось Снаряжаться из дому за пятьдесят километров в Райцентр. За неделю раньше туда съездила мать, Уговорилась со своей знакомой, что я буду Квартировать у нее. А в последний день августа дядя Ваня, Шофер единственной в колхозе полуторки, Выгрузил меня на улице Подкаменной, Где мне предстояло жить, помог занести в дом узел С постелью, ободряюще похлопал на прощание по плечу И укатил. Так в одиннадцать лет началась моя самостоятельная Жизнь. Жили мы без отца. Жили совсем плохо. И она, видно, рассудила, что хуже уже не будет. Некуда. Учился я хорошо. Что мне оставалось? Затем я сюда и приехал. Другого дела у меня здесь не было. А относиться спустя рукава к тому, что на меня Возлагалось, я тогда еще не умел. Едва ли осмелился бы я пойти в школу, Останься у меня невыученным хоть один урок. Поэтому по всем предметам, кроме французского, У меня держались пятерки. С французским у меня не ладилось из-за произношения. Я легко запоминал слова и обороты, быстро переводил, Прекрасно справлялся с трудностями правописания, Но произношение с головой выдавало все мое Ангарское происхождение вплоть до последнего колена, Где никто сроду не выговаривал иностранных слов, Если вообще подозревал об их существовании. Я шпарил по-французски на манер наших деревенских Скороговорок, половину звуков за ненадобностью Проглатывая, а вторую половину выпаливая короткими Лающими очередями. Лидия Михайловна, учительница французского, Слушая меня, бессильно морщилась и закрывала глаза. Ничего подобного она, конечно, не слыхивала. Снова и снова она показывала, как произносятся Носовые, сочетания гласных, просила повторить. Я терялся. Язык у меня во рту деревенел и Не двигался. Все было впустую. Но самое страшное начиналось, когда я приходил из Школы. Там я невольно отвлекался, все время вынужден был Что-то делать. Там меня тормошили ребята, Вместе с ними хочешь не хочешь, приходилось Двигаться, играть, а на уроках работать. Но едва я оставался один, Сразу наваливалась тоска, тоска по дому, По деревне. Никогда раньше даже на день я не Отлучался из семьи и, конечно, Не был готов к тому, чтобы жить среди чужих Людей. Так мне было плохо, Так горько и постыло, хуже всякой болезни. Хотелось только одного. Мечталось об одном. Домой и домой. Я сильно похудел, Но похудел я не только из-за тоски по дому. К тому же я постоянно недоедал. Осенью, пока дядя Ваня возил на своей полуторке хлеб За год зерно, стоявшее неподалеку от райцентра, Еду мне посылали довольно часто, примерно раз в Неделю. Но вся беда в том, что мне ее Не хватало. Ничего там не было, кроме хлеба и картошки. Изредка мать набивала в баночку творогу, Который у кого-то под что-то брала. Корову она не держала. Привезут, кажется, много. Хватишься через два дня пусто. Я очень скоро стал замечать, что добрая половина Моего хлеба куда-то самым таинственным образом Исчезает. Проверил. Так и есть. Был. Нету. То же самое творилось с картошкой. Кто потаскивал? Тетя Надя ли, крикливая замотанная Женщина, которая одна мыкалась с тремя ребятишками. Кто-то из ее старших девчонок или младший Федька. Я не знал. Я боялся даже думать об этом, Не то что следить. Обидно было только, что мать ради меня отрывает Последнее от своих, от сестренки с братишкой, А оно все равно идет мимо. Но я заставил себя смириться с этим. Легче матери не станет, если она узнает Правду.