В первый раз

В первый раз я спустил девяносто копеек, Во второй шестьдесят. Денег было, конечно, жалко, но я чувствовал, Что приноравливаюсь к игре. Рука постепенно привыкала к шайбе, Училась отпускать для броска ровно столько силы, Сколько требовалось, чтобы шайба пошла верно. Глаза тоже учились заранее знать, Куда она упадет и сколько еще прокатится по земле. По вечерам, когда все расходились, Я снова возвращался сюда. Доставал из-под камня спрятанную Вадиком шайбу, Выгребал из кармана свою мелочь и бросал, Пока не темнело. Я добился того, что из десяти бросков три или Четыре угадывали точно на деньги. И наконец наступил день, Когда я остался в выигрыше. Из нашего класса на полянку иногда набегал Тишкин Суетливый, с моргающими глазенками мальчишка, Любивший на уроках поднимать руку. Знает, не знает все равно тянет. Вызовут молчит. "Что ж ты руку поднимал?" Спрашиваю Тишкина. Он шлепал своими глазенками. "Я помнил, а пока вставал, забыл." Я с ним не дружил. От робости, молчаливости, Излишней деревенской замкнутости, А главное, от дикой тоски по дому, Не оставлявшей во мне никаких желаний, Ни с кем из ребят я тогда еще не Сошелся. Их ко мне тоже не тянуло. Я оставался один, не понимая и не выделяя из Горького своего положения одиночество. Один, потому что здесь, а не дома, Не в деревне, там у меня товарищей много. Тишкин, казалось, и не замечал меня на полянке. Быстро проигравшись, он исчезал и появлялся снова Нескоро. А я выигрывал. Я стал выигрывать постоянно, каждый день. У меня был свой расчет. Не надо катать шайбу по площадке, Добиваясь права на первый удар. Когда много играющих, это непросто. Чем ближе тянешься к черте, тем больше опасности Перевалить за нее и остаться последним. Надо накрывать кассу при броске. Так я и делал. Конечно, я рисковал, но при моей сноровке это был Оправданный риск. Я мог проиграть три, четыре раза подряд. Зато на пятый, забрав кассу, возвращал свой проигрыш Втройне. Снова проигрывал и снова возвращал. Теперь у меня появились деньги. Я не позволял себе чересчур увлекаться игрой и Торчать на полянке до вечера. Мне нужен был только рубль, Каждый день по рублю. Получив его, я убегал, покупал на базаре баночку Молока. Тетки ворчали, глядя на мои погнутые, Побитые, истерзанные монеты, но молоко наливали. Обедал и садился за уроки. Досыта все равно я не наедался, Но уже одна мысль, что я пью молоко, Прибавляла мне силы и смиряла голод. Мне стало казаться, что и голова теперь у меня Кружится гораздо меньше. Поначалу Вадик спокойно относился к моим выигрышам. Он и сам не оставался внакладе, а из его Карманов вряд ли мне что-нибудь перепадало. Иногда он даже похваливал меня. Вот, мол, как надо бросать. Учитесь, мазилы. Однако вскоре Вадик заметил, что я слишком быстро Выхожу из игры, и однажды остановил меня. "Ты что это, загреб кассу и драть? Ишь, шустрый какой. Играй." "Мне уроки надо, Вадик, делать",-стал отговариваться Я. "Кому надо делать уроки, тот сюда не ходит." А Птаха подпел: "Кто тебе сказал, Что так играют на деньги? За это, хочешь знать, бьют маленько. Понял?" Больше Вадик не давал мне шайбу раньше себя и Подпускал к камню только последним. Он хорошо бросал, и нередко я лез в карман За новой монетой, не прикоснувшись к шайбе. Но я бросал лучше, и если уж мне доставалась Возможность бросать, шайба, как намагниченная, Летела точно на деньги. Я и сам удивлялся своей меткости. Мне надо бы догадаться придержать ее, Играть незаметней. А я бесхитростно и безжалостно продолжал Бомбить кассу. Откуда мне было знать, что никогда и никому еще Не прощалось, Если в своем деле он вырывается вперед. Не жди тогда пощады, не ищи заступничества. Для других он выскочка, и больше всех ненавидит его Тот, Кто идет за ним следом. Эту науку мне пришлось в ту осень постигнуть на Собственной шкуре.