Утром я со страхом

Утром я со страхом смотрел на себя в зеркало. Прикрывая глаз рукой, я юркнул в класс, Сел за свою парту и опустил голову. Первым уроком, как назло, был французский. Лидия Михайловна по праву классного руководителя Интересовалась нами больше других учителей, И скрыть от нее что-либо было трудно. Она входила, здоровалась, но до того, как посадить Класс, имела привычку внимательным образом Осматривать почти каждого из нас, делая будто бы и Шутливые, но обязательные для исполнения замечания. И знаки на моем лице она, конечно, увидела сразу, Хоть я как мог и прятал их. Я понял это потому, что на меня стали оборачиваться Ребята. "Ну вот, сказала Лидия Михайловна, Открывая журнал. Сегодня среди нас есть раненые". Класс засмеялся, а Лидия Михайловна снова подняла на Меня глаза. Они у нее косились смотрели словно бы Мимо, но мы к тому времени уже научились Распознавать, куда они смотрят. "И что случилось?" Спросила она. "Упал", брякнул я, почему-то не догадавшись заранее Придумать хоть мало-мальски приличное объяснение. "Ой, как неудачно. Вчера упал или сегодня?" "Сегодня. Нет, вчера вечером, когда темно было." "Упал!" выкрикнул Тишкин, захлебываясь от радости. "Это ему Вадик из седьмого класса поднес. Они на деньги играли, а он стал спорить и Заработал. Я же видел. А говорит, упал." Я остолбенел от такого предательства. Он что, совсем ничего не понимает? Или это он нарочно? За игру на деньги у нас в два счета Могли выгнать из школы. Доигрался. В голове у меня от страха все Всполошилось и загудело. Пропал. Теперь пропал. Ну, Тишкин, вот Тишкин, дак Тишкин. Обрадовал. Внес ясность, нечего сказать. "Тебя, Тишкин, я хотела спросить совсем другое", Не удивляясь и не меняя спокойного, Чуть безразличного тона, остановила его Лидия Михайловна. "Иди к доске, раз уж ты разговорился, И приготовься отвечать." Она подождала, пока растерявшийся, ставший сразу Несчастным Тишкин выйдет к доске, И коротко сказала мне: "После уроков останешься." Больше всего я боялся, что Лидия Михайловна потащит Меня к директору. Это значит, что кроме сегодняшней беседы, Завтра меня выведут перед школьной линейкой и Заставят рассказывать, что меня побудило заниматься Этим грязным делом. Директор Василий Андреевич так и спрашивал Провинившегося, что бы он ни натворил: Разбил окно, подрался или курил в уборной. Что тебя побудило заниматься этим грязным делом? И подгонял. Отвечай, отвечай. Мы ждем. Посмотри, вся школа ждет, Что ты нам скажешь. Ученик начинал в свое оправдание что-нибудь Бормотать, но директор обрывал его. Ты мне на вопрос отвечай, на вопрос. Как был задан вопрос. Что меня побудило? Вот именно. Что побудило? Слушаем тебя. После уроков, замирая от страха, я ждал Лидию Михайловну в коридоре. Она вышла из учительской и, кивнув, Завела меня в класс. Как всегда, она села за стол. Я хотел устроиться за третьей партой, подальше от Нее, Но Лидия Михайловна показала мне на первую, прямо Перед собой. "Это правда, что ты играешь на деньги?" Сразу начала она. Она спросила слишком громко. Мне казалось, что в школе об этом нужно говорить Только шепотом. И я испугался еще больше. Но запираться никакого смысла не было. Тишкин успел продать меня с потрохами. Я промямлил: "Правда." "Ну и как? Выигрываешь или проигрываешь?" Я замялся, не зная, что лучше. "Давай рассказывай, как есть. Проигрываешь, наверное." "Выигрываю." "Хорошо, хоть так. Выигрываешь, значит. И что ты делаешь с деньгами?" "Покупаю молоко." "Молоко?" Она сидела передо мной аккуратная вся, Умная и красивая, красивая и в одежде, И в своей женской молодой поре, Которую я смутно чувствовал. До меня доходил запах духов от нее, Который я принимал за самое дыхание. К тому же она была учительницей не арифметики Какой-нибудь, не истории, а загадочного французского Языка, от которого тоже исходило что-то особое, Сказочное, неподвластное любому каждому, Как, например, мне. Не смея поднять глаза на нее, я не посмел И обмануть ее. Да и зачем, в конце концов, мне было обманывать? "И все-таки на деньги играть не надо", Задумчиво сказала Лидия Михайловна. "Обошелся бы ты как-нибудь без этого. Можно обойтись?" Не смея поверить в свое спасение, Я легко пообещал: "Можно." Я говорил искренне. Но что поделаешь, Если искренность нашу нельзя привязать веревками? Справедливости ради надо сказать, что в те дни мне Пришлось совсем плохо. Колхоз наш по сухой осени рано рассчитался с Хлебосдачей, и дядя Ваня больше не приезжал. Я знал, что дома мать места себе не находит, Переживая за меня, но мне от этого было не Легче. Мешок картошки, привезенный в последний раз Дядей Ваней, испарился так быстро, Будто ею кормили, по крайней мере, Скот. Хорошо еще, что спохватившись, я догадался немножко Припрятать в стоящей во дворе заброшенной сараюшке. И вот теперь только этой притайкой и жил. После школы, крадучись как вор, Я шмыгал в сараюшку, совал несколько картофелин в Карманы и убегал за улицу, в холмы, Чтобы где-нибудь в удобной и скрытой низинке Развести огонь. Мне все время хотелось есть. Даже во сне я чувствовал, как по моему желудку Прокатываются судорожные волны. В надежде наткнуться на новую компанию игроков, Я стал потихоньку обследовать соседние улицы, Бродил по пустырям, следил за ребятами, Которых заносило в холмы. Все было напрасно. Сезон кончился. Подули холодные октябрьские ветры, И только на нашей полянке по-прежнему продолжали Собираться ребята. Я кружил неподалеку, видел, как взблескивает на Солнце шайба, как, размахивая руками, Командует Вадик и склоняются над кассой знакомые Фигуры. В конце концов, я не выдержал и спустился к Ним.