Я ждал, что он придёт в двадцатом году

Я ждал, придет в двадцатом году, Когда казалось уже некуда падать. И только водка на башкирском меду немного скрашивала Горечь беды. А он скрывался на системных флэтах, На тайных явках Петербургского тракта. Зима, фонарь, следы. В его глазах такие, черт возьми, Бездны. У молчания подтексты и борьба. Он щелкнул пальцами в кармане, И чья-то осветилась судьба. В его глазах стучит и сыпется время. Последний месяц перед долгой войной. И он такой совсем, совсем настоящий пьет на кухне Со мной. О нем писали, что он дружен с БГ. Его встречали на рок-фесте в Подольске. И он годами пропадает в тайге, Где только ветер и охотничий пес. И усталые люди нюхают дым и долго кашляют Словами похмелья до слез. Любовь до слез. В его глазах такие, черт возьми, Бездны. У молчания подтексты борьба. Он щелкнул пальцами в кармане, И чья-то осветилась судьба. В его глазах стучит и сыпется время. Последний месяц перед долгой войной. И он такой совсем, совсем настоящий пьет на кухне Со мной. Я ждал, что он придет в двадцатом году, Хотя сейчас он даже больше здесь нужен. На нас несется ледяной грузовик с помятым ртом и Цепью на колесе. И нужен тот, кто перехватит штурвал и кто прорубит, Наконец, эту шахту насквозь, насквозь, Насквозь. В его глазах такие, черт возьми, Бездны. У молчания подтексты борьба. Он щелкнул пальцами в кармане, И чья-то осветилась судьба. В его глазах стучит и сыпется время. Последний месяц перед долгой войной. И он такой совсем, совсем настоящий пьет на кухне Со мной, пьет на кухне со мной.