19

Лежу с женой вдвоем в квартире. Да стол, да стул, да лампа, да книги на Полу. И нет уж никого. Лицо жены, открытый рот, глаза закрытые глядят. Но где же то живое, робкое? Где милая? Людмила где? Людмила! Я кричу во сне и так. Но нет жены. Рука, нога да рот, Ее беременный живот да крик зловещий в животе, Да сын иль дочь, что не родятся. И не поднять мне рук и ног, не унести. Она лежит, и я лежу. Она не спит, я не сплю. И друг на друга мы глядим и ждем. Я жду, когда придет трамвай, придет весна, Придет права. Нас унесут и похоронят. Я буду лживой и живой в могиле с мертвой Женой вдвоем, втроем. И на полу не будет книг, не будет лампы, Но буду думать я, где ты и что такое Тут лежит. Чья рука, чья нога? Моя, твоя. И буду лживой и живой в могиле с милою Женой. Вдвоем мы будем, как сейчас. В квартире пусто. Я сижу, гляжу на мертвую жену. Нога в могиле, а рукою она не трогает меня. Рука в раю, и взгляд угас, и рот уже Отъели крысы. Но вот мы шумною рекою потекли. И снится лето. Я с женою вдвоем, втроем течем, Бежим, струимся. Но входит дворник. Нас несут в подвал, и я кричу: "Живой, живой!" Но мне не верят. А жены уж нет. Давно растаял рот. Скелет. И я вдвоем, втроем течем, Несемся. И нет квартиры. Лишь лампа гаснет, то горит, Да дворник спит, не умолкая.