Иерониму Босху, изобретателю прожектора

Я смотрю на тебя из настолько глубоких могил, Что мой взгляд, прежде чем до тебя добежать, Раздвоится. Мы сейчас, как всегда, разыграем комедию в лицах. Тебя не было вовсе, и значит, я тоже не Был. Мы не существовали в неслышной возне хромосом, В этом солнце большом или в белой большой Протоплазме. Нас ещё до сих пор обвиняют в подобном Маразме, в первобытном бульоне карауля с поднятым Веслом. Мы сейчас, как всегда, попытаемся снова Свести траектории тел. Вот условие первого хода: если высветишь ты Близлежащий участок пути, я тебя назову Существительным женского рода. Я, конечно, найду в этом хламе, летящем в глаза, Надлежащий конфликт, отвечающий заданной схеме. Так, всплывая со дна, треугольник к своей теореме Прилипает навечно. Тебя надо ещё доказать. Тебя надо увешать каким-то набором морфем в Ослепительной форме осы, заблудившейся Морфей, Чтоб узнали тебя каждый раз в соответственной тоте Обладатели тел. Взгляд вернётся к начальной строфе. Я смотрю на тебя из настолько глубоких. Игра продолжается, хоть из меня прорастает, Как бойница. Уберите конвой, мы играем комедию в лицах. Я сидел на горе, нарисованной там, Где гора. Я сидел на горе, нарисованной там, где гора. У меня под ногой, когда плюну, на них попаду, Шли толпой бегмые в непролазном иссинимо до, И как тонкие вши шевелились на них номера. У меня за спиной шелестел нарисованный рай, И по краю его, то трубя, то звеня за Версту, то ангел проплыл или новенький чистый Трамвай, словно мальчик косой с металлической Трубкой во рту. И пустая рука повернёт, Как антенна, алтарь, и внутри побредёт сам с собой Совместившийся сын, заблудившийся в мерклом и Дряблом строении син, как развернутый ветром Бумажный хоккейный вратарь. Кто сейчас расчленит этот сложный язык и простой, Этот сложенных вдвое и втрое новин теоремы Намотавшийся смысл всей длиной, Шириной, высотой, этот встроенный в ум и утроенный Ужас системы? Вот божественный знак прогрессирует ад. Концентрический холод к тебе подступает кругами. Я смотрю на тебя, загибается взгляд, И, кусая свой собственный хвост, ты в затылок Стучишь сапогами. И в орущем табло застревают последние дни, И бегущий олень зафиксирован в мерзлом полене. Выплывая со дна подо льдом, годовое кольцо Растолкни. Он сойдётся опять и поставит тебя на Колени. Где трёхмерный колодец не стоит плевка, Пифагор по колено в грязи и секущая плоскость тота. В этом мире косом существует прямой пистолетный Удар, но, однако, и он не прямей, чем прямая Кишка. И в пустых небесах небоскрёб только небо Скребёт так же, как волкодав никогда не задавит Пустынного волка. И когда в этом мясо и рубку я слово Забыл, попадёт в твой хребет, Пропоёт твоя глотка. В Кустах раздвинут соловей, Над ними вертится звезда. В болоте стиснута вода, Как трансформатор силовой. Летит луна над головой. На пустыре горит прожектор и ограничивает Сектор, Откуда подан главой.