Осенью: Паромщик Филипп Тюрин

Паромщик Филип Тюрин дослушал последние известия по Радио, Поторчал еще за столом, помолчал строго. "Никак не могут уняться", сказал он сердито. "Кого это опять?" Спросила жена Филиппа, высокая старуха с мужскими Руками и с мужским басовитым голосом. "Бомбят". Филип кивнул на репродуктор. "Кого бомбят?" "Вьетнамцев-то". Старуха не одобряла в муже его увлечение политикой. Больше того, это дурацкое увлечение раздражало ее. Бывало, что они всерьез ругались из-за политики, Но сейчас старухе не хотелось ругаться. Некогда. Она собиралась на базар. Филип, строгий, сосредоточенный, Оделся потеплее и пошел к парому. Паромщиком он давно, с войны. Его ранило в голову. В наклон работать плотником он больше не мог. Он пошел паромщиком. Был конец сентября. Дуло после дождей, наносило мразь и холод, Под ногами чавкало. Из репродуктора у сельмага звучала физзарядка. Ветер трепал обрывки музыки и бодрого московского Голоса. Встречные односельчане здоровались с Филиппом кивком Головы и поспешали дальше к сельмагу за хлебом или К автобусу. Тоже на базар торопились. На реке ветер похаживал добрый, Стегал и толкался. Канаты гудели. Но хоть выглянуло солнышко, и то хорошо. Филип сплавал туда-сюда, перевез самых нетерпеливых. Дальше пошло легче, без нервов, и Филип наладился Было опять думать про вьетнамцев, но тут подъехала Свадьба, такая нынешняя, на легковых, С лентами, с шарами. В деревне теперь тоже завели такую моду. Подъехали три машины. Свадьба выгрузилась на берегу шумная, Чуть хмельная и весьма, весьма показушная, Хвастливая. Хоть и мода на машинах-то, С лентами-то, но еще редко, еще не все могли Достать машины. Филип с интересом смотрел на свадьбу. Людей этих он не знал. Не здешние, в гости куда-то едут. Очень выламывался один дядя в шляпе. Похоже, что это он добыл машины. Ему все хотелось, что получился размах, Удаль. Заставил баяниста играть на пароме, Первый пустился в пляс, покрикивал, Дробил ногами, смотрел орлом. Только на него-то и смотреть было неловко, Стыдно. Стыдно было жениху с невестой. Они трезвее других, совестливее. Уж он кобенился, кобенился, этот дядя в шляпе, Никого не заразил своим деланым весельем, Устал. Паром переплыл, машины съехали, И свадьба укатила дальше. А Филип стал думать про свою жизнь. Вот как у него случилось в молодости с женитьбой. Была в их селе девка Марья Ермилова, Красавица круглоликая, румяная, Приветливая. Заглядение. О такой невесте можно только мечтать на Палатях. Филип очень любил ее, И Марья тоже его любила. Дело шло к свадьбе. Но было такое дело. Поднялся весь молодой сознательный народ против Церковных браков. Неслыханное творилось. Старики ничего не могут сделать, злятся, Хватаются за бичи, хоть бичами да исправить Молокососов, но только хуже толкает их к упорству. Веселое было время. Филип, конечно, тут как тут, тоже против венчания. А Марья нет, не против. У Марьи мать с отцом крепкие, да и сама Она окончательно выпряглась из передовых рядов. Хочет венчаться. Филип очутился в тяжелом положении. Он уговаривал Марью всячески, а говорить он был Мастер. За это, наверное, любила его Марья. Искусство редкое на селе. Убеждал, сокрушал темноту деревенскую, Читал ей статьи разные, фельетоны, Зубоскалил с болью в сердце. Марья ни в какую. Венчаться и все. И расстались они с Марьей. Теперь-то, оглядываясь на свою жизнь, Филип знал, что тогда он непоправимо сглупил. Филип никогда не жалел и теперь не жалеет, Что посильно, как мог, участвовал в переустройстве Жизни, а Марью жалел. Всю жизнь сердце кровью плакало и болело. Не было дня, чтобы он не вспомнил Марью. По первости было так тяжко, что хотел руки на Себя наложить. И с годами боль не ушла. Уже была семья по правилам гражданского брака. Детишки были, а болело и болело по Марье сердце. Жена его, Фекла Кузовкина, когда обнаружила у Филиппа эту его постоянную печаль, Возненавидела Филиппа. И эта тихая ненависть тоже стала жить в ней Постоянно. Филип не ненавидел Феклу, нет. Но вот на войне, например, когда говорили: "Вы защищаете ваших матерей, жен", Филип вместо Феклы видел мысленно Марью. И если бы случилось погибнуть, то и погиб бы Он с мыслью о Марье. Боль не ушла с годами, но, конечно, Не жгла так, как жгла первые женатые годы. А Марья тогда... Марью тогда увезли из села. Зазнал ее какой-то, да не какой-то, Филипп потом с ним много раз встречался, Богатый парень из Краюшкина. Приехали, сосватали и увезли. Конечно, венчались. Филипп спустя год спросил у Павла, Мужа Марьи: "Не совестно было? В церковь-то поперся". На что Павел сделал вид, что удивился, потом сказал: "А что мне совестно должно быть? Старикам-то подался." "А я не подался, сказал Павел, я сам хотел Венчаться." "Вот я и спрашиваю, Растерялся Филипп, не совестно? Старикам уж простительно, а вы-то? Мы же так никогда из темноты не вылезем." На это Павел заматерился и сказал: "Да пошли вы!" И не стал больше разговаривать. Но что заметил Филипп, при встречах с ним Павел Смотрел на него с какой-то затаенной злостью, С болью даже, как если бы хотел что-то понять И никак понять не мог. Дошел слух, что живут они с Марьей неважно, Что Марья тоскует. Филиппу этого только не хватало. Запил даже от нахлынувшей новой боли, Но потом пить бросил и жил так. Носил постоянно в себе эту боль, Змею. И кусала она его, и кусала, Но притерпелся. Вот такие-то невеселые мысли вызвала к жизни эта Свадьба на машинах. С этими мыслями Филипп еще поплавал туда-сюда, Подумал, что надо, пожалуй, выпить в обед. Ветер пронизывал до костей, и душа отчего-то Заскулила, заныла прямо, затревожилась. Раза два еще сплаваю и пойду на обед, Решил Филипп.