Осенью: Филипп быстро сошёл с парома

Филипп быстро сошел с парома. Последняя машина, только что съехавшая, замешкалась Чего-то. Филипп подошел к шоферу. "Догони-ка крытую с гробом", попросил он, Залезая в кабину. "А че? Зачем?" "Надо". Шофер посмотрел на Филиппа, ничего больше не Спросил. Поехали. Пока ехали по селу, шофер несколько раз Присматривался сбоку к Филиппу. "Это Краюшкинский, что ли?" Спросил он, кивнув на крытую машину впереди. Филипп молча кивнул. "Родня, что ли еще?" Спросил шофер. Филипп ничего на это не сказал. "Обогнать, что ли?" спросил шофер. "Обгони и ссади меня". Обогнали фургон. Филипп вылез из кабины и поднял руку, И сердце запрыгало, как будто тут сейчас должно Что-то случиться такое, что всем и Филиппу тоже Станет ясно, кто такая ему была Марья. Не знал он, что случится, не знал, Какие слова скажет, когда машина с гробом Остановится. Так хотелось посмотреть Марью, Так это нужно было, важно. Нельзя же, чтоб она так и уехала. Ведь и у него тоже жизнь прошла, И тоже никого не будет теперь. Машина остановилась. Филипп зашел сзади, взялся за борт руками и полез По железной этой короткой лесенке, Которая внизу кузова. "Павел, сказал он просительно, И сам не узнал своего голоса, так просительно он Не собирался говорить. Дай я попрощаюсь с ней, открой, Хоть гляну". Павел вдруг резко встал и шагнул к нему. Филипп успел близко увидеть его лицо, Изменившееся лицо, глаза, в которых давеча стояла Грусть. Теперь они вдруг сделались злые. "Иди отсюда!" Негромко, жестоко сказал Павел и толкнул Филиппа в Грудь. Филипп не ждал этого, чуть не упал, Удержался, вцепившись в кузов. "Иди!" закричал Павел. И еще толкнул, и еще, да сильно толкал. Филипп изо всех сил держался за кузов, Смотрел на Павла, не узнавал его и ничего не Понимал. "Ээээ, чего вы всполошились в кузове?" Молодой мужчина, сын, наверное, взял Павла за плечи И повлек в кузов. "Что ты? Что с тобой?" "Пусть уходит, совсем зло говорил Павел. Пусть он уходит отсюда. Я тебя посмотрю. Приполз, гадина какая. Уходи, уходи!" Павел затопал ногой. Он как будто взбесился с горя. Филипп слез с кузова. Теперь-то он понимал, что с Павлом. Он тоже зло смотрел снизу на него и говорил, Сам не сознавая, что говорит. Но, оказывается, слова эти жили в нем готовые. "Что, горько? Захапал чужое-то, горько. Радовался тогда." "Ты зато много порадовался, сказал из кузова Павел. А то я не знаю, как ты радовался." "Вот как на чужом-то несчастье свою жизнь строить, Продолжал Филипп, не слушая, что ему говорят из Кузова. Важно было успеть сказать свое. Очень важно. Думал, будешь жить припеваючи. Не, так не бывает. Вот я теперь вижу, как тебе все это досталось." "Много ли ты-то припевал? Ты-то сам-то, самого-то чего в такую дугу согнуло? Если хорошо-то жил, чего же согнулся? От хорошей жизни?" "Радовался тогда. Вот нарадовался, побирушка. Ты же побирушка." "Да что вы? рассердился молодой мужчина. С ума, что ли, сошли? Нашли время." Машина поехала. Павел еще успел крикнуть из кузова: "Я побирушка, а ты скулил всю жизнь, Как пес за воротами. Не я побирушка-то, а ты." Филипп медленно пошел назад. "Марья, думал он. Эх, Марья, Марья, Вот как ты жизнь-то всем перекосила. Полаялись вот два дурака. Обои мы с тобой побирушки, Павел, Не трепыхайся. Если ты не побирушка, то чего же злишься? Чего бы злиться-то? Отломил смолоду кусок счастья. Живи да радуйся. А ты радости-то тоже не знал. Не любила она тебя. Вот у тебя горе-то и полезло горлом теперь. Нечего было и хватать тогда. А то приехал, раз, два, увезли. Обрадовались". Горько было Филиппу, Но теперь к горькой горечи этой примешалась еще Досада на Марью. Тоже хороша. Нет, подождать. Заусилась в краюшке. Прямо уж нетерпеж какой-то. Тоже толку-то было. И чего вот теперь? "Теперь уж чего? Сказал себе Филипп окончательно. Теперь ничего. Надо как-нибудь дожить, Да тоже собираться следом. Ничего теперь не воротишь." Ветер заметно послаб. Небо очистилось, солнце осветило. А холодно было, Голо как-то кругом и холодно. Да и то Осень. С чего теплу-то быть?