Руслан и Людмила - Песнь третия, Чт. 2

Но возвратимся же к герою. Не стыдно ль заниматься нам так долго шапкой, Бородою? Руслана поруча судьбам. Свершив с Рогдаем бой жестокий, Проехал он дремучий лес. Пред ним открылся дол широкий при блеске утренних Небес. Трепещет витязь поневоле. Он видит старой битвы поле. Вдали все пусто. Здесь и там желтеют кости, по холмам разбросаны Колчаны, латы, где сбруя, где заржавый щит. В костях руки здесь меч лежит, Травой оброс там шлем косматый, И старый череп тлеет в нем. Богатыря там остов целый с его поверженным конем Лежит недвижный. Копья, стрелы в сырую землю вонзены, И мерный плющ их обвивает. Ничто безмолвной тишины пустыни сей не Возмущает, и солнце с ясной вышины долину смерти Озаряет. Со вздохом витязь вкруг себя взирает грустными Очами. О поле, поле! Кто тебя усеял мертвыми костями? Чей борзый конь тебя топтал в последний час кровавой Битвы? Кто на тебе со славой пал? Чьи небо слышало молитвы? Зачем же, поле, смолкло ты и поросло Травой забвенья? Времен от вечной темноты, быть может, Нет и мне спасенья. Быть может, на холме немом поставят тихий гроб Русланов, и струны громкие боянов не будут говорить О нем. Но вскоре вспомнил витязь мой, Что добрый меч герою нужен и даже панцирь. А герой с последней битвы безоружен. Обходит поле он вокруг в кустах, Среди костей забвенных, в громаде тлеющих кольчуг, Мечей и шлемов раздробленных себе доспехов ищет он. Проснулись гул и степь немая. Поднялся в поле треск и звон. Он поднял щит, не выбирая, нашел и шлем, И звонкий рог, но лишь меча сыскать не мог. Долину брани объезжая, он видит множество мечей, Но все легки да слишком малы. А князь красавец был не вялый, Не то что витязь наших дней. Чтоб чем-нибудь играть от скуки, копье стальное взял Он в руки, кольчугу он надел на грудь и Далее пустился в путь. Уж побледнел закат румяный над усыпленной землей. Дымятся синие туманы, и всходит месяц золотой. Померкла степь тропою темной. Задумчив едет наш Руслан. И видит сквозь ночной туман вдали чернеет холм Огромный и что-то страшное храпит. Он ближе к холму, ближе. Слышит чудесный холм как будто дышит. Руслан внимает и глядит бестрепетно, Спокойным духом, но, шевеля пугливым ухом, Конь упирается, дрожит, трясет упрямой головою, И грива дыбом поднялась. Вдруг холм безоблачной луною в тумане бледно Озарясь, яснеет. Смотрит храбрый князь и чудо видит пред собою. Найду ли краски и слова? Пред ним Живая голова и огромные очи, сном объяты, Храпит, качая шлем пернатый, и перья в темной Высоте, как тени, ходят, развиваясь. В своей ужасной красоте над мрачной степью Возвышаясь, безмолвием окружена, Пустыни сторож безымянный. Руслану предстоит она громадой грозной Туманной. В недоумении хочет он таинственный разрушить сон. Вблизи осматривая диво, объехал голову кругом и стал Пред носом молчаливо. Щекотит ноздри квием, и, сморщась, Голова зевнула, глаза открыла и Чихнула. Поднялся вихрь, степь дрогнула, Взвилася пыль. С ресниц, с усов, с бровей слетела стая сов. Проснулись рощи молчаливые. Чихнуло эхо. Конь ретивый заржал, запрыгал, Отлетел, едва сам витязь усидел, И вслед раздался голос шумный: «Куда ты, витязь неразумный? Ступай назад. Я не шучу, как раз нахала Проглочу». Руслан с презрением оглянулся, браздами удержал коня И с гордым видом усмехнулся. «Чего ты хочешь от меня?», нахмурясь, Голова вскричала. «Вот гостя мне судьба послала». «Послушай, убирайся прочь. Я спать хочу. Теперь уж ночь. Прощай». Но витязь знаменитый, Услыша грубые слова, воскликнул с важностью Сердитой: «Молчи, пустая голова! Слыхал я истину, бывало, хоть лоб широк, Да мозгу мало. Я еду, еду, не свищу, а как наеду, Не спущу». Тогда от ярости немея, стесненный злобой, Пламенея, надулась голова, как жар. Кровавые очи засверкали, напенясь, Губы задрожали, из уст, ушей поднялся пар. И вдруг она что было мочи навстречу князю Стала дуть. Напрасно конь, зажмуря очи, склонив главу на ту же Грудь, сквозь вихрь, дождь и сумрак ночи неверный Продолжает путь. Объятый страхом, ослепленный, он мчится вновь Изнеможенный далече в поле отдохнуть. Вновь обратиться витязь хочет, вновь отражен. Надежды нет, а голова ему вослед, Как сумасшедшая, хохочет, гремит.