Струна

Осколок снаряда порвал струны на скрипке. Осталась только одна, последняя. Запасных струн у музыканта Егорова не было, И достать их было негде, потому что дело происходило Осенью тысяча девятьсот сорок первого года на Осажденном острове Эзель в Балтийском море, На небольшом его клочке, где советские воины Отбивали непрерывные атаки немцев. Война застала в Эзеле нескольких советских актеров, Мужчин и женщин. Днем мужчины вместе с бойцами рыли окопы и отбивали Немецкие атаки, А женщины перевязывали раненых и стирали бойцам Белье. Ночью, если не было боя, актеры устраивали спектакли И концерты на маленьких полянах в лесу. "Хорошо", скажете вы. Конечно, в темноте можно слушать пение или музыку, Но непонятно, как актеры ухитрялись разыгрывать Спектакли в ночном лесу. Что в этом мраке могли увидеть зрители? Но война и отсутствие света по ночам создали свои Традиции и выдумки. Как только начинался спектакль, зрители наводили на Актеров узкие лучи карманных электрических Фонариков. Лучи эти все время перелетали, как маленькие Огненные птицы, с одного лица на другое, В зависимости от того, кто из актеров в это Время говорил. По небу тучи бегают, Дождями сумрак сжат. Под старою телегою рабочие лежат И слышат шепот гордый. Вода и пот, и над. Через четыре года здесь будет город-сад. Темно свинцово ночи и дождик толст, Как жгут. Сидят в грязи рабочие, Сидят, лучину жгут, сливают губы с холода. Но губы шепчут в лад: через четыре года здесь Будет город-сад. Свела промозглость корчу, неважный мокр уют. Сидят впотьмах рабочие, подмокший хлеб жуют, Но шепот громче голода. Он кроет капель спад. Через четыре года здесь будет город-сад, Здесь взрывы закудахтают в разгон медвежьих банд и Взроет недра шахтою стоугольный гигант. Здесь встанут стройки стенами, гудками пар сипи. Мы в сотню солнц мартенными воспламеним Сибирь. Здесь дом дадут хороший нам и ситный без пайка. Аж за Байкал отброшена попятится тайга. Рос шепоток рабочего над темью тучных стад, А дальше неразборчиво. Лишь слышно город, Сад. Я знаю, город будет. Я знаю, саду Цвесть, Когда такие люди В стране советской есть. На Егорова зрители никогда не наводили лучи Фонариков. Всегда он играл в темноте, И единственной точкой света, какую он часто видел Перед собой, была большая звезда. Она лежала на краю моря, как забытый маяк. Струны на скрипке были порваны, и Егоров больше не Мог играть. На первом же ночном концерте он сказал об этом Невидимым зрителям. Неожиданно из лесной темноты чей-то молодой голос Неуверенно ответил: "А Паганини играл и на одной Струне". Паганини. Разве Егоров мог равняться с ним, С великим музыкантом? Все же он медленно поднял скрипку к плечу. Звезда спокойно горела на краю залива. Свет не мерцал, не переливался, как всегда. Егоров заиграл. И неожиданно одна струна запела с такой же силой И нежностью, как могли бы петь все струны. Тотчас вспыхнули электрические фонарики. Впервые их лучи ударили в лицо Егорова, И он закрыл глаза. Играть было легко, Будто сухие легкие пальцы Паганини водили смычком по Изуродованной скрипке. В коротком антракте войны, В глухом лесу, Где пахло вереском и гарью, Звенела и росла мелодия Чайковского, И от ее томительного напева, казалось, Разорвется, не выдержит сердце. И последняя струна действительно не выдержала силы Звуков и порвалась. Сразу же свет фонариков перелетел с лица Егорова на Скрипку. Скрипка замолчала надолго, И свет фонариков погас. Толпа слушателей только вздохнула. Я рассказываю подлинный случай, Поэтому напрасно вы будете ждать ловко придуманной Развязки. Егорову не на чем было играть. Он стал обыкновенным бойцом в обыкновенном отряде, И во время одного ночного боя советский воин отдал Свою жизнь за Родину. Его похоронили в грубой песчаной земле. Накрапывал дождь. Море затянуло туманом. Скрипку Егорова бойцы положили в футляр, Зашили в старое байковое одеяло и передали летчику, Улетавшему в Ленинград. Летчик сразу же набрал высоту, чтобы уйти от Немецких зениток. Десятки огней вспыхивали за хвостом самолета. В Ленинграде летчик отнес скрипку к известному Дирижеру. Тот взял ее двумя пальцами, взвесил в воздухе и Улыбнулся. Это была итальянская скрипка, потерявшая вес от Старости и многолетнего пения. "Я передам ее лучшему скрипачу нашего оркестра", Сказал летчику дирижер. Где теперь эта скрипка, я не знаю, Но где бы она ни была, Она играет прекрасные мелодии, знакомые нам и Любимые нами, как каждое слово Пушкина, Шекспира и Генриха Гейне. Она играет мелодии Чайковского, заставляя сердца Слушателей дрожать от гордости за гений своей Страны, за гений человека.