Двадцатый век на кухне у Петрова E

Двадцатый век. В пивных разводы скатерть, Останки пересохшего леща. Под потолком скучает Богоматерь, а ниже на хромой Диван-кровати хозяин в полудреме и прыщах. Прыщи пустяк, они скорее примета, Что ось не оставляет в дураках, что с Лейкиным Ушла подруга Света. И Лейкин даже стих сложил про это. Кавалерист насрал и ускакал. Но наш Петров легко простил измену, не вешался, Не нюхал дихлофос. Он даже не вскрывал в сортире вены. Он лишь пошел прыщами да оброс. Двадцатый час подмигивает шлюхой на улице Криптоновый фонарь, и холодильник негрузный, Как Безухов, бурчит расстроенным желудком твари. Тоска и одиночество. Другой бы давно бы спился, только не Петров. Петров особо уникальной пробы, и мною суждено ему до Гроба протопать путь, достойный этих строф. Казалось бы, двадцатый век, столица, Петров, махнувший сам с собой пивко. Казалось бы, что может приключиться? А вот что. У дверей стоят девицы. Ну и, конечно, некто Кочетков. Все началось как будто бы прилично, С каких-то именин, двух Нин, а может, Син, где я представлен дамам был публично как будто Армянин, а может, как грузин. Короче, приглашен я был с намеком. Софа, диван на выбор, please. И я уже трещал что-то сорока, про мой Севан Или сифилис. Два дурака и две смешные дуры. Да пьяный вздор о Пикуле. Под потолком висевшие амуры, потупя взор, Хихикали. И может, все бы кончилось, Как надо. Борьба без слов под скрип софы. Но что-то после водки с лимонадом во мне стряслось, И я завыл: "Что ж вы, гады, мелете, Умники поганые? Ведь живем, как нелюди в селе таракановой. Пьяных баб по морде бить, водку пить стаканами, Да рыдать по родине, дуре сарафановой, Да, надравшись в гадости, под троллейбус морозиться. Вот и все ты радости, да и те не По сердцу". Очнулся, гляжу, а кругом темный Лес. Куда же я, братцы, по пьянке залез, Утопая в тяжелых валенках, в доморощенном зипуне? Заблудился, как мальчик маленький я в дремучей моей Стране. И в дремучих лесах державы проклинал я ее Простор, и висел надо мною ржавый полумесяц, Полутопор, на который все волки пели, И невидимый сыч икал, и в три пальца в Кустах свистели то ли вьюга, то ли яга. Мне б лежать на печи калачиком, сказки слушать про Дураков, а не шляться по лесу мальчиком среди Нечисти волков. Нерадивая нянька родина, ах, угробила, Твою мать! То ли с пьяных глаз проворонила, То ли с трезвых тебе плевать. Но назвало тебя конопатая, не угробился в том лесу. На поляне изба горбатая и хозяйка готовит суп. Как она надо мною плакала, как выхаживала по вере И живу я с ней, с бедолагою. Да куда ж от нее теперь? Щели в окнах забиты ватою, на плите закипают щи. Мы с хозяйкой придурковатою целый день в домино Стучим.