Магадан Live

Бывает, вспомню Магадан, где я родился, Но--и где я вторично к тридцати годам своем Отпраздновал рождение, Начав свой путь почти с нуля как журналист и Стихотворец. И мне Колымская земля сказала: С Богом! И находится. Здесь б--здесь были первые шаги трудны не--но Не от гипоксии в стихии северной тайги на самом Краюшке России, где ветер вечно груб и шал, Гулял в любое время года, где не хватало кислорода, А я свободнее дышал. Здесь посетил меня мой друг, чье творчество сама Эпоха. Ему в то время было плохо. Крепчал поклеп партийных сук. Душой творца и скомороха он принимал и до--недуг Людской или каприз своей с--, как--каприз своей Судьбы, из-избравшей Не как рекламу, Эмм... Своей судьбы, избравшей путь не как рекламу. Тот, что держал его на грани падения в пропасть Грубой брани, где затаенная хула всегда обжечь его Могла, как кипяток в закрытом кране. На грани той свой дар взрастив, Канатоходцем без страховки, рискованно, Но без рисовки, не раз хулителей смутив, Презрев падение с каната, он шел. В том главный был мотив его души, Его таланта. В том видел главный свой искус раскованный певец Эпохи, ее почувствовавший пульс, Поднявший истин тяжкий груз, познавший риска острый Вкус, вдруг оборвавший песнь на вдохе. Я помню, как бродили мы тогда весенним в Магадане Среди рассветной полутьмы, скрывающей от нас в Тумане года--людей--дома людей и те года, Что встретим, как два сводных брата, Не ведая, где и когда меж нами клин вобьет Неправда. Наговориться не могли, Не допуская, кроме тризны, что где-то там, В иной дали, вдруг разойдутся наши жизни. Он будет вечно на виду, как датский принц на Авансцене, незащищенный на свету. И славы яркая арена закружит в замкнутом кругу той Вседозволенности ложной, где, как в колымскую пургу, И некогда, и невозможно взглянуть хоть раз со Стороны на самого себя спокойно. Он, словно в детстве пацаны, был неспо--не способен На такое. Он словно делался глухим к звонкам беды, Звонкам опасным. А те, кто был в то время с ним, Поладили с его напастью, заботясь больше о своем Присутствии в ближайшем круге, Чем о сжига--чем отпытавшим наизлом сжигающим его Недуге, с которым биться в одиночку поэт бессилен Был уже и, может быть, в своей душе На том бессилии ставил точку. Один лишь Бог его уход отсрочен мог бы хоть Немного. И сам поэт, ведя свой счет с отсрочкой, Уповал на Бога. Еще, конечно, уповал на женщину своей судьбины. Он с нею столько раз всплывал со дна погибельной Пусти--пучины. Сигнал ей--сигналы SOS ей подавал, Как в песне той про субмарину. Он лишь на Бога да Марину в своем спасеньи Уповал. Как в клетке в суете мирской он пестовал Талант свой редкий. Подняться мог над суетой, не мог расстаться с этой Клеткой. Я знаю, как он тостовал о тихом доме, О покое. Но суеты безумный бал опять захлестывал Волной его зв--знак звездный Водолей адресовал ему, Как тосты, безмерную любовь людей. Чем ночь темней, тем ярче звезды. И вся грядущая беда была еще небесной тайной, Когда мы встретились тогда весной В далеком Магадане.