Вечерний сумрак окутывает комнату

Вечерний сумрак окутывает комнату. Бесшумно вползают из сада среброногие тени, Медленно выцветают все краски. Можете себе представить, Дориан, На прошлой неделе на обеде у леди Хэмпшир Моей соседкой за столом оказалась Одна дама, И она, Во что бы то ни стало, хотела начать все Сначала, Раскопать прошлое И расчистить дорогу к будущему. Я похоронил этот роман в могиле, А она хотела вытащить его на свет божий. Какова бестактность, Какое отсутствие вкуса. Вся прелесть прошлого В том, что оно прошлое. Женщины никогда не замечают, что занавес опустился. Им непременно подавай шестой акт. Они желают продолжать спектакль, когда интерес к Нему уже пропал. Если бы дать им волю, каждая комедия имела бы Трагическую развязку, а каждая трагедия перешла бы в Фарс. Ни одна из женщин, с которыми я был близок, Не сделала бы из-за меня того, что сделала из-за Вас Сибилла Вейн. Обыкновенные женщины всегда утешаются. Одни носят сентиментальные цвета. Не доверяйте женщине, которая в тридцать пять питает Пристрастие к розовым лентам. Другие Неожиданно выставляют напоказ свое супружеское Счастье, как будто оно самый соблазнительный роман. Кроме того, ничто так не льстит женскому тщеславию, Как репутация грешницы. Да, да. А я еще не сказал о самом Главном. О чем, Гарри? Ну как же? Самое верное утешение отбить поклонника у другой, Когда теряешь своего. Это всегда реабилитирует женщину. Как непохожа Сибилла Вейн на тех женщин, Каких мы встречаем в жизни. В ее смерти есть что-то Удивительно прекрасное. Как-то вы сказали мне одну вещь. Что я сказал, Гарри? Лишь боги вкусили смерть. Нерон и Нарцисс всегда с нами. А ведь вы однажды Отравили меня книгой. Этого я вам никогда не прощу. Я так и знал, что она вам понравится. Я не говорил, что она мне нравится. Я сказал: "Околдовала". Это далеко не одно и то же. Ага, вы уже поняли разницу. Если говорить о форме, прообразом всех искусств Является искусство музыки. Если говорить о чувстве-Вздор вы говорите, Гарри. Никогда не видел вас в сильном гневе, Но представляю, как вы в нем интересны. Странная это была книга. Казалось, под нежные звуки флейты Грехи всего мира в дивных одеяниях Проходят перед ним безгласной чередой. Многое, о чем Дориан только смутно грезил, Вдруг на его глазах облеклось плотью. Многое, что ему и во сне не снилось, Открылось перед ним. Единственный герой ее, молодой парижанин, Всю жизнь был занят только тем, Что пытался воскресить страсти и умонастроения Всех прошедших веков, чтобы самому пережить то, Через что прошла мировая душа. Он мечтал создать новую философию жизни, У которой будет свое разумное основание И высший смысл, видел в одухотворении чувств и Ощущений. Дориану он казался прототипом его самого, А вся книга историей его жизни, Написанной раньше, чем он ее прожил Ему были близки и понятны все те странные и Страшные образы, что прошли на арене мира и Сделали грех столь соблазнительным, А зло столь утонченным. Но порой Трудно было решить, что он читал: Описание религиозных экстазов какого-нибудь святого Или бесстыдные признания современного грешника. Это была Отравляющая книга. В седьмой главе Парижанин рассказывал, как он в обличии Тиберия, Увенчанный лаврами, предохраняющими от молнии, Сиживал в саду на Капри и читал бесстыдные книги Элефантиды. А вокруг него важно прохаживались павлины и Карлики, и флейтист дразнил кадильщика Фимиама. Он был и Калигулой, бражничал в конюшнях с Наездниками в зеленых туниках и ужинал из яслей Слоновой кости вместе со своей лошадью, Украшенной бриллиантовой повязкой на лбу. Он был Домицианом И, бродя по коридору, облицованному плитами из Полированного мрамора, Угасшим взором искал в них отражение кинжала, Которому суждено было пресечь его дни, И томился тоской, страшным недугом тех, Кому жизнь ни в чем не отказывала. Сидя в цирке, он сквозь прозрачный изумруд Любовался кровавой резней на арене, А потом на носилках, украшенных жемчугом и Пурпуром, влекомых мулами с серебряными подковами, Возвращался в свой золотой дворец гранатовой аллеей, Провожаемый криками толпы, проклинавшей его, Цезаря Нерона. Он был и Гелиогабалом, который, Раскрасив себе лицо, сидел за прялкой вместе с Женщинами и приказал доставить богиню Луны из Карфагена, чтобы сочетать ее мистическим браком С Солнцем. Как красива была когда-то жизнь, Как великолепна в своей радующей глаз пышности! Даже читать об этой отошедшей в прошлое роскоши Было наслаждением. Куда все девалось? Где дивное одеяние шафранового цвета с Изображением битвы богов, сотканное смуглыми девами Для Афины Паллады? Где велариум, натянутый по приказу Цезаря над Римским Колизеем? Это громадное алое полотно, на котором было Изображено звездное небо и Аполлон на своей Колеснице с белыми конями в золотой упряжи. Где погребальный покров короля Хильперика, Усеянный тремя сотнями золотых пчел? Или фантастические покои в Реймсском дворце королевы Иоанны Бургундской. На их стенах были вышиты тысяча триста Двадцать один попугай И пятьсот шестьдесят одна бабочка. На крыльях у птиц красовался герб короля, А на крыльях у бабочек герб королевы. И все из чистого золота. Где та одежда принца Карла Орлеанского, На рукавах которой были выписаны стихи, Начинавшиеся словами: "Сударыня, Я очень счастлив". И музыка к ним. Причем нотные линейки были вышиты золотом, А каждый нотный знак четырьмя жемчужинами. Вновь и вновь перечитывал Дориан главу за главой, Как на каких-то удивительных гобеленах или эмалях Искусной работы. На страницах книги являлись ему прекрасные и Жуткие лики тех, Кого пресыщенность, порок и кровожадность Превратили в чудовищ или безумцев. Филиппо, герцог Миланский, убивший свою Жену и намазавший ей губы алым ядом, Чтобы ее любовник вкусил смерть с мертвых Уст той, кого он ласкал. Джан Мария Висконти, травивший людей собаками. Когда он был убит, Труп его усыпала розами любившая его гетера Эзелинь, чью меланхолию рассеивало только зрелище Смерти. Он был одержим страстью крови, Как другие одержимы страстью к красному вину. По преданию, он был сыном дьявола и Обманул своего отца, Играя с ним в кости на собственную душу. Джан Батиста Чибо, в насмешку именовавший себя Невинным, в чьи истощенные жилы Индус-лекарь влил кровь трех юношей. Петро Риарио, чья красота равнялась только его Развращенности. Он принимал Леонору Арагонскую в шатре из алого Шелка и велел позолотить мальчика, Который должен был на пиру изображать Ганимеда. Эпоха Возрождения знала необычайные способы Отравления. Отравляла с помощью шлема или зажженного факела, Вышитой перчатки или драгоценного веера, Розовых мускусных шариков и янтарного ожерелья. А Дориан Грей Был отравлен книгой. И в иные минуты Зло было для него лишь одним из средств Осуществления того, Что он считал Красотой Жизни.