Сорока-воровка, Чт. 2

Ее голос и вид были громкий протест, Протест, раздирающий душу, Обличающий много нелепого на свете И в то же время умягченный какой-то Теплой, кроткой женственностью, Разливающий свой характер нежной грацией На все ее движения, На все слова. Я был изумлен, Поражен. Этого я не ожидал. Между тем пьеса развивалась, обвинение шло вперед. Бальи хотел его для наказания неприступной Красавицы. Черные люди суда мелькали по сцене, Толковали так глубокомысленно, рассуждали так Здраво. Потом осудили невинную Анету, и толпа стражей повела Ее в тюрьму. Да, Да, вот как теперь вижу, Бальи говорит: "Господа служивые, отведите эту девицу в земскую Тюрьму". И бедная идет, Но она останавливается еще раз. "Ришар, говорит она, Я невинна. Да неужели и ты не веришь, что я невинна?" И тут уже среди стона угнетенной женщины звучит Вопль негодования, Гордости, Той непреклонной гордости, Которая развивается на краю унижения После потери всех надежд, Развивается вместе с сознанием своего достоинства И тупой безвыходности положения. Помните старый анекдот, как добрый немец закричал из Райка людям убитого командора, Искавшим Дон Жуана: "Он побежал направо в переулок". Я чуть не сделал того же, когда Анету повели Солдаты. Потом сцена в тюрьме с Бальи. Развратный старик видит невиновность ее в краже И предлагает продажей чести купить свободу. Несчастная жертва вырастает, Ее слова становятся страшны, И какая-то глубокая Ирония лица Удваивает оскорбительную силу слов. Я как-то случайно взглянул в продолжение этой сцены На князя. Он был сильно потрясен, Вертелся, покидал лорнет, опять брал его. Как такому знатоку не быть пораженным этой игрой? Он, верно, умел вполне ценить такую актрису, Подумал я. Тихо, С опущенной головой, со связанными руками шла Анета, Окруженная толпою солдат, при резких звуках барабана И дудки. Ее вид выражал какую-то Глубокую думу И изумление. В самом деле, представьте себе всю нелепость. Это дитя Слабое, кроткое, с светлым челом Невинности. И солдаты с тесаками, с штыками и барабаны. Да где же неприятель? А неприятель-то это дитя в середине их, И они победят его. Но она останавливается перед церковью, Бросается молча на колени, поднимает задумчивый Взгляд к небу. Ни укор Прометея, ни надменность титана в этом Взгляде, совсем нет. А так, Простой вопрос: За что же это? И неужели это правда? Ее повели. Я рыдал, как ребенок. Вы знаете предание о сороке-воровке. Действительность не так слабонервна, как Драматические писатели, она идет до конца. Анету казнили. В пьесе открывают, что воровка не она, А сорока. И вот Анету несут назад в торжестве. Но Анета лучше автора поняла смысл события. Измученная грудь ее Не нашла радостного звука. Бледная, усталая Анета смотрела с тупым удивлением на окружающее Ликование. Со стороною упований и надежд, Кажется, она не была знакома. Сильное потрясение, Горький опыт Подрезали корень, И цветок, Еще благоуханный, склонялся, вял. Спасти его нельзя было. О, как мне жаль было эту девушку! О, боже мой, Я такую волю дал воображению и воспоминанию, Что, кажется, изоврался и расплакался. Да, я не могу об этих предметах иначе говорить. Всякий раз увлекусь. Ну, занавес опустился. Как дорого бы я дал, чтобы ее опять подняли. Еще бы раз взглянуть на эту потухающую красоту, На это изящное страдание. Но ее не вызывали. Не увидеть Анеты я не мог. Идти к ней, Сжать ее руку, Молча взглядом передать ей все, Что может передать художник другому. Поблагодарить ее за святые мгновения, За глубокое потрясение, очищающее душу от разного Хлама. Мне это необходимо было, как воздух.