Сорока-воровка, Чт. 4

Дверь в контору растворилась с шумом. Все вскочили. Вошел князь. Лакей взглянул на меня. Я понял Это была просьба о скромности. Князь прямо подошел ко мне и, подавая билет, Заметил, как ему приятно, что артистка его труппы Заслужила такое одобрение от меня. Весьма лестно отзывался о ней. Страх как жалел, что она слаба здоровьем, Извинялся, что меня не пустили без билета. "Делать нечего. Порядок в нашем деле половина успеха. Ослабь сколько-нибудь вожжи беда! Артисты люди беспокойные. Вы знаете, может быть, что французы говорят: Легче армией целой управлять, нежели труппой Актеров. Вы не сердитесь за это", Прибавил он, смеясь. "Вы так привыкаете играть разных султанов, Вельмож, что и за кулисами остаются такие замашки". "Князь, сказал я, Если французы это говорят, то потому, Что они не знают устройства Вашей труппы и ее управления". "О, да вы к тому же еще и льстец Большой!" заметил князь, грозя пальцем, И, благосклонно улыбнувшись, важно отправился в Бюро, А я к Аннете. Пока я достиг флигеля, где жила Аннета, Меня раза три останавливали то лакеи в ливрее, То дворник с бородой. Билет победил все препятствия, И я с бьющимся сердцем постучался робко в указанную Дверь. Вышла девочка лет тринадцати. Я назвал себя. "Пожалуйте, сказала она. Мы вас ждем". Она привела меня в довольно опрятную комнатку, Вышла в другую дверь. Дверь через минуту отворилась, И женщина, одетая вся в белом, Шла скорыми шагами ко мне. Это была Аннета. Она протянула мне обе руки И сказала: "Чем заслужила я это? Благодарю вас. Извините, Бога ради, извините, Это сейчас пройдет. Я так обрадовалась. Я слабая женщина, простите". "Успокойтесь. Что с вами? Успокойтесь. Если б я знал, что мое посещение-"Полноте, Как вам не грешно. Полноте. Вы не можете понять, сколько добра вы мне сделали Вашим посещением. Это благодеяние. Будьте же снисходительны, подождите минуту, Я немного выпью воды, тогда все пройдет. Мне давно хотелось поговорить с художником, С человеком, которому я могла бы все сказать. Но я не ждала такого человека. И вдруг вы! Я вам очень благодарна. Пойдемте в ту комнату, здесь могут нас подслушать. Не думайте, что я боялась. Нет, ей богу, нет. Но это шпионство унизительно, Грязно. И не для их ушей то, что я вам Хочу сказать". Мы вошли в спальню, Она выпила воды и бросилась на стул, Указывая мне на кресло. Где были все придуманные мною похвалы? Где были эти тонкие замечания, которыми я хотел Похвастать? Я смотрел на нее сквозь слезы, Смотрел, и грудь моя поднималась. Лицо ее прекрасное, но уже изнеможенное, Было страшное сказание. В каждой черте можно было прочесть ту исповедь, Которая звучала в ее голосе вчера. К этим чертам, к этому лицу прибавлять много не Было нужды. Несколько собственных имен, несколько случайностей, Чисел, остальное было высказано очень ясно. Огромные черные глаза блистали не восточной негой, А как-то траурно, безнадежно. Огонь, светившийся в них, кажется, сжигал ее. Худое И до невероятности истомленное лицо раскраснелось от Слез как-то неестественно, чехоточно. Она отбросила волосы за ухо и склонила на руку, Опертую на стол, свою голову. Зачем тут не было Кановы или Торвальдсена? Вот статуя страдания, Страдания внутреннего, глубокого. Что за благородная, богатая натура, Думал я, Которая так изящно гибнет, так страшно и так Грациозно выражает несчастье? Минутами артист побеждал во мне человека, И я восхищался ею Как художественным произведением. Между тем она оправилась И говорила: "Не правда ли, какая смешная встреча? Я вам хочу рассказать о себе. Мне надобно высказаться. Я, может быть, умру, не увидевши в другой раз Товарища художника. Вы, может быть, будете смеяться. Нет, Это я глупо сказала. Смеяться вы не будете. Вы слишком человек для этого. Скорее вы сочтете меня За безумную. На самом деле, что за женщина, Которая бросается своей откровенностью к человеку, Которого не знает? Да ведь я вас знаю. Я видела вас на сцене. Вы художник".