Сорока-воровка, Чт. 5

История моя не длинна, очень коротка напротив, Я не утомлю вас. Послушайте ее хоть за то удовольствие, Которое я вам доставила Аннетой. Да говорите, ради бога, говорите. Я жадно ловлю каждое слово. Хотя скажу вам откровенно, Я бы мог вам рассказать вашу историю, Не слыхав ни от вас, ни от кого другого Ни слова. Я ее Знаю. Вот потому-то Я вам и расскажу ее. Я не так давно в здешней труппе. Прежде я была на другом провинциальном театре, Гораздо меньшем, Гораздо хуже устроенном. Но мне там было хорошо. Может быть, оттого, что я была молода, Беззаботна, чрезвычайно глупа, Жила, не думая о жизни. Я отдавалась любви к искусству с таким увлечением, Что на внешнее не обращала внимания. Я более и более вживалась в мысль, Вам, вероятно, коротко знакомую, В мысль, что я имею призвание к сценическому Искусству. Мне собственное сознание говорило, Что я Актриса. Я беспрерывно изучала мое искусство, Воспитывала те слабые способности, Которые нашла в себе, и радостно видела, Как трудность за трудностью исчезает. Помещик наш был добрый, простой и честный человек. Он уважал меня, ценил таланты, Дал мне средства выучиться по-французски, Возил с собой в Италию, В Париж. Я видела Тальма и Марс. Я пробыла полгода в Париже. И что делать? Я еще была очень молода, если не летами, То опытом, И воротилась На провинциальный театрик. Мне казалось, что какие-то особенные Узы долго связуют меня с воспитателем. Еще бы Год. Мало ли что могло бы быть. Он умер скоропостижно. В мрачной боязни ждали мы шесть недель. Они прошли, вскрыли бумаги, Но в них ничего не нашлось. Новость эта оглушила нас, пока мы еще плакали да Думали, что делать, Наша труппа перешла в другие руки. Князь нас хорошо принял, хорошо поместил, Как вы сами видите, даже положил большие оклады, Не стесняя себя, впрочем, точностью выдачи. Но это был уже не прежний директор, Добродушный и снисходительный. Он с первого раза дал почувствовать всю необъятную Разницу между ним И его гаерами, назначенными для его удовольствия. Он привык к раболепию. Он протягивал свою руку охотникам целовать. Дворецкая и толпа его фаворитов старались подражать Ему в обращении. Тяжело было на сердце, Очень тяжело. Но были еще и отрадные минуты. Меня берегли за талант, И я умела еще так предаваться искусству, Что забывала окружающее. Меня тешило, Самой смешно и стыдно теперь, прекрасное устройство Театра. Все это прошло, Даже становится невероятным, что было. Я стала замечать, Что один из любимцев князя особенно внимателен ко Мне. Я поняла эту внимательность и вооружилась. Князь не привык к отказам из труппы. Я делала вид, что ничего не понимаю. Он счел за нужное высказывать яснее и Яснее свои намерения. Наконец он подослал ко мне своего поверенного с Разными обещаниями и условиями. Я прогнала поверенного, И на время преследования прекратились. Раз поздно вечером, Воротившись с представления, я читала вслух одна, Читала вновь переведенную с немецкого трагедию "Коварство и любовь". В ней так много близкого душе, Так много негодования, упрека, Улики в нелепости жизни, которую ведут люди. Когда читаешь ее, Будто вспоминаешь что-нибудь родное, Близкое, Бывалое. Все лица этой пьесы оставляют какое-то тяжелое Впечатление. Гофмаршал и леди, и старик камердинер, У которого дети пошли добровольно в Америку, И милые дети Фердинанд И Луиза. Знаете, Луизу я сыграла бы, Особенно сцену с Вурмом, где он заставляет писать Письмо. Если бы можно при вас. Да князь не любит таких пьес. Итак, я читала "Коварство и любовь" и была Совершенно под влиянием пьесы, Увлечена, одушевлена ею. Вдруг кто-то сказал: "Прекрасно, Прекрасно", и положил мне на раскрытое плечо свою Руку. Я с ужасом отскочила к стене. Это был Он. "Что угодно приказать вам?" Спросила я голосом, дрожащим от бешенства и Негодования. Я слабая женщина, Вы это сейчас видели, но уверяю, Я могу быть и сильной женщиной. "Приказывать нечего", отвечал посетитель, Стараясь придать пленительное выражение своему лицу. Можно ли приказывать таким глазкам? Они должны приказывать.