Сорока-воровка, Чт. 7

Она опустила голову, казалось, ей тяжело продолжать. Но вдруг она подняла ее, Гордую и величественную, И, ясно взглянув на меня, Сказала: "Я сдержала слово. Мой роман не оставил мне тех кротких, сладких Воспоминаний счастья, упоений, как у других. В нем все лихорадочно, Безумно. В нем не любовь, А отчаяние, Безвыходность. Я вам не расскажу его, Потому что, собственно, нечего рассказывать". "Князь знает?" "Вероятно, знает. Он все знает. Да я бы была в отчаянии, если бы он Не знал. Я не боюсь его. Я умру в этой комнате, А уж проситься не пойду к нему. Я и это слово сдержу. Меня одно страшило: Умереть, Не видавши человека. Теперь вы понимаете, что для меня ваше посещение-"Да Нельзя ли как-нибудь... Располагайте мною". "Нет. Вы видите, как нас строго пасут". "Бедная артистка, думал я. Что за безумный, что за преступный человек сунул Тебя на это поприще, Не подумавши о судьбе твоей? Зачем разбудили тебя? Затем только, чтоб сообщить вещь страшную, Подавляющую. Спала бы душа твоя в неразвитости, И великий талант, неизвестный тебе самой, Не мучил бы тебя. Может быть, подчас и поднималась бы со дна твоей Души непонятная грусть, Зато она осталась бы Непонятной". "Пора нам расстаться". "Прощайте. Благодарю вас. Как бы я желал что-нибудь..." "Вспоминайте иногда, что и во мне-погибла Великая русская актриса. Я вышел, Заливаясь слезами. "Знаешь ли, какая радость? Сказал мне товарищ мой, когда я возвратился домой. Здесь сейчас был управляющий князя, удивлялся, Что ты не приходил еще домой, и велел тебе Сказать, что князь желает тебя оставить на следующих Условиях". Он с торжествующим лицом подал мне бумагу. Условия были превосходны. "А знаешь ли ты новость? Отвечал я ему. Идучи домой, Я зашел к нашему ямщику и нанял ту же Тройку, которая нас сюда привезла. Оставайся, если хочешь, а я через час еду". "Да что ты с ума сошел?" "Не знаю, но я здесь не останусь. Климат нездоров для художника. А? Подумай-ка, да и поедем на наш старый театр С его декорациями, в которых мудрено отличить Тенистую аллею от реки, в которых море спокойно, А стены волнуются. Поедем-ка". "Я бы и готов, право, воротиться, Отвечал товарищ, беззаботнейший из смертных. Да ведь с голоду там умрем". "А здесь от сытости. Голод можно вылечить куском хлеба, А кусок хлеба, слава богу, с нашим здоровьем Выработаем. Болезни от сытости не так скоро лечатся". Товарищ задумался. Я не хотел его уговаривать. Вдруг он помер со смеху. "Еду, братец, еду! Знаешь ли, что мне в голову пришло? Как удивится Василий Петрович, когда мы через две Недели воротимся. Вот удивится-то!" Эта мысль о сюрпризе совершенно примирила моего Приятеля с неожиданным путешествием. Однако он спросил: "Ну, а управляющему какой ответ?" "Тут очень затрудняться нечем. Не мы будем отвечать завтра. Если сегодня уедем, ему скажут: вчера отправились Обратно. Вот и князю сюрприз такой же, Как Василию Петровичу". "В самом деле хорошо". "Оттого хорошо, что условия выгодны. Пусть он знает, что не все на свете покупается. Сейчас буду укладываться". И он начал увязывать и складывать небольшие пожитки Наши, насвистывая мотив из "Калифа Багдадского". Вот и все. Для полноты прибавлю, что через два часа Мы попрыгивали в кибитке. Мне было скверно. Какая-то Желчевая злоба наполняла душу. Я пробовал и на дорогу смотреть, и по сторонам, И сигары курить. Ничего не помогало. Да и как на смех Небо было серо, ветер холоден, Даль терялась за болотистыми испарениями. Все виды, которыми я восхищался, Ехавши сюда, Были угрюмы. Оттого ли, что я их видел в обратном порядке Или от чего-то другого, Только они меня не веселили. Даже Роскошные господские дома с парками и оранжереями, Так гордо красовавшиеся между почерневших и Полуразвалившихся изб, Казались мне мрачными. Что же сделалось потом с Аннетой? Она умерла Через два месяца после родов.