Весенний плеск

Весенний плеск. Я стою у чужой реки, Она идет полноводно ровно, Как месяц тому, как год. В оправе течёт она зеленоватая на заре, Дымно-молочная в мутный вечер, Не засмеётся, не зашумит. А где же весенний плеск? Черные сучья чужих деревьев, Золото голубое где? Надо закрыть глаза И через узенькую-узенькую щёлку через деревья Глядеть на небо. А лучше пройти за решётку сада, Сесть где-нибудь потише на солнышке. И так вот смотреть и слушать. Воробьи, Это они чирикают бойко, трескуче, Бойко, радостно по весне. И вот Великая лужа на черном дворе вся в блеске, Великая во весь двор лужа, бурая в ней вода, Густое сусло. Плавают, золотятся на ней овсинки, ходит ветром Утиный пух. Чуется белый ледок под нею, кругом у заборов, У садовой решетки, у сараев под бревнами голубоватой Снежком белеет. Он уже сдал и сколот лучами солнца, Сочится стеклянным блеском. День ото дня бледнеет, уходит в землю, Гонит его перезвон пасхальный, Звяканье рухающих сосулек бугроватых, Налитые молочной мутью, ржавчиной янтарной повисли Они с сараев, звонко постукивают о бревна и Разлетаются в соли блеск. Холодком покусывает с воды, но белые утки полощутся К садовому забору, где поглубже, жесткие их носы Вылущивают что-то сочно, вспыхивают на солнце Крылья. Какая радость! Этот немножко страшный переход по доскам. Досада. В саду еще спит зима тяжелая, большая, Но снег надувается горбами и почернел, Усыпан веточками, вороньими и куриными следками, Лапками. Под яблоньками сероватые проталые стекла лужицы Голубые, в них солнце и небо плещется. Яблоньки черным-черны, корявы весенней голостью, Зато тополя светлеют тугим и здоровым глянцем, И почки на них полнеют, золотятся. Слепит со всюду. Небо упало в лужу и уронило солнце. Оно купается с облачками, с утками брызжет в меня На мое весеннее пальтецо, синее с золотыми Якорьками, только-только надетое, в новенькие Калоши, белые огоньки на них. Я жмурюсь и робко двигаюсь по доскам. Длинные они во всю лужу с кирпичика на кирпичик Потряхиваются, плещутся. Хорошо бы остановиться и попрыгать на середке, Где доски плюхают по воде. Но нянька подталкивает в спину, несет за мною Лопаточку ковырять снег в саду, гнать зиму. "Чего надумал? Иди, иди. Он тебе вот шуганет, из сарайчика выскочит, Потопнешь." Он, я знаю, живет в сарае, на погребе, В темноте. Сараи, конюшни. Они приоткрыли двери и густо дышат. Из черной дыры в сверкающей сетке капель темно Поблескивает большой лошадиный глаз, Мягко губы фыркают за решеткой стойла и тянет оттуда Как будто печеным хлебом, навозом, Лошадью. Сыплется с крыши блеском, Булькает звонко по канавке золотая вода течет, А серые стенки сухи, теплом от них, Синие мухи вспыхивают и спят на солнце. А солнце оно везде, и это оно играет в Колокола, гудит и звенит, и плещет. И хочется заплясать, запрыгать. Но нянька ворчит: "Иди!" А вот и самая середина лужи. Я иду еле-еле, чтобы идти подольше, Засматриваюсь на новенькие калоши, уже запачканные Навозцем, на плавающие овсинки, На щепочки. Чурбак плывет как корабль, синяя муха на нем Катается, а вон на бревнах кот наш чего-то на Солнце зябнет, весны желает. Нынче и у него праздник, и сизые голубки ловят За хвостики друг дружку. Кругами кружатся под сараем, солнце под моими ногами Плющится. И вдруг что это? Почему закачались доски? Я поднимаю голову, красное на меня идет, Покачивается, горит, как пунцовый шар, И я с радостью узнаю Михайлу, который тесал Лопаточку. Он двигается навстречу и весь сияет, Намасленная голова сияет на обе стороны, Красное лицо сияет и красная борода как веник. И новая красная рубаха пузырями. А на сапоги даже смотреть больно. Он радостно надвигается на меня, Раскидывает руки, рот его широко разинут, Борода прыгает, хохочет. Я замираю, не знаю, как же теперь мне быть. А он все ближе. Он меня свалит в лужу. Но вот он делается ниже, ниже. Я вижу, что он садится, будто играет в коршуна, Схватывает меня и вдруг поднимает на страшную высоту Над страшной лужей. Как хорошо отсюда и хорошо, и страшно. Все, все другое совсем. И сосульки, и последний снежок на крыше, И пестрые бабы за забором в зеленых и красных Юбках сигают через лужи, и красные шары где-то, И синие. "Держись!" рычит Михайло, раскачивая меня над лужей. Я слышу, как кричит нянька, черный ее платочек с Красными и зелеными цветами. Но Михайло тискает меня ласково и урчит, Урчит. От него пахнет деревянным маслом, Красной рубахой, винными будто ягодами, Мятными пряниками, хлебом, овсом и чем-то еще таким Приятным, теплым. Стружками даже пахнет, чурбачками. Он жмет меня под коленки одной рукой, Другою вытирает наотмашь рот, зевает и рычит мне в Ухо: "Ну, Хрестос воскреси!" И мочит сладким теплом мне губы, колется бородой, И только голубоватые сонные глаза я вижу. Он тихо ставит меня на доску, придерживая за Колошки, чтобы все было аккуратно. Я как во сне, в испуге, в радости непонятной. Я его очень люблю. И лошадь за решеткой, и так хорошо, И страшно висеть над лужей, а он через мою Голову тянется и рычит: "Дон Семенна, А Хрестос воскреси!" Я слышу, как чмокаются они через мою голову раз И еще раз. Боюсь, что упаду в лужу и Схватываюсь за плисовые штаны Михайлы. "Но-но, воистину, насосался уж, Батюшка," ворчит нянька, хватая меня за плечи. "Ребенка-то уронишь." "Дон Семеновна, вскидывает Михайло руки, Будто лететь хочет. Да уж проходи скорее." Но проходить нельзя. Узенькая доска, а кругом лужа. "Праздник, Дон Семеновна, никак нельзя. Пожалте вам дорожку," рычит Михайло и бухается в Лужу. Брызгами, блеском и холодком обдает меня, Утками, сапогами, солнцем. Черные ноги Михайлы продавливают ледок с хрупом. Он теперь виден под желтыми волнами. Я закрываю глаза от ужаса, от счастья. Кричит нянька, кричат утки, куриные голоса. А Михайло идет по воде, размахивает красными руками, Пробивает сапогами дыры, откуда высоко фыркает, Бьет вода. "Не потопну!" Кричит Михайло. И столько плеска кругом, и блеска, И гомона. Играют, смеются колокола и утки белыми Крыльями, и куры, орущие на бревнах, И кот, махнувший на крышу в снег, И голуби, вдруг взметнувшиеся на хлопающих крыльях, И плещущая лужа, и тысяча солнц на ней. Все смеется, звенит, играет. Этот весенний плеск остался в моих глазах с Праздничными рубахами, сапогами и лошадиным ржанием, Запахами весеннего холодка, теплом и солнцем, Остался живым в душе с тысячами Михайлов и Иванов, Со всем мудреным до простоты красоты душевной миром Русского мужика, с его лукаво-веселыми глазами, То ясными, как вода, то мрачающимися до черной мути, Со смехом и бойким словом, с лаской и дикой Грубостью. Знаю, связана я с ним до века. Ничто не в силах выплеснуть из меня этот весенний Плеск, светлую весну жизни. Вошло и вместе со мной уйдет.