Мартын и Кинга

Мартын и Кинга. Приехали на Москва-реку полоскать белье. Денис, который приносит нам живую рыбу на кухню, Снимает меня с полка и говорит: "А щука про Тебя спрашивала. Ступай к ней в воду". Раскачивает меня и хочет бросить в Москва-реку. Я дрыгаю, чтобы он думал, что я боюсь. Горкин велит тащить на плоты белье. Я гляжу, столкнет ли Денис в воду нашу Машу Красавицу, а она быстро бежит по мостику. Знает Денисову повадку. Прыгает на плотах. Денис ставит корзину, Говорит: "Нонче полоскать весело, Вода согрелась". И сразу толкает Машу. Она взвизгивает, хватает Дениса за рубаху, И оба падают на плоты. Горкин говорит мне: "Чего глазки на глупых пялишь? Пойдем лучше картошечку печь на травку". Хорошо на Москва-реке, будто дача. Далеко-далеко зеленые видно горы, Воробьевку. Там стоят наши лодки под бережком, Перевозят из Поддевичьего на Воробьевку. И там недавно чуть не утоп наш Василь Васильич Косой на Троицу на гулянье. С пьяных, понятно, глаз. Горкин рассказывал, сам папашенька его вытащил и Накостылял по шее по самое первое число и при Всем народе. Иначе нельзя с народом с нашим. Василь Васильич после даже благодарил, проспался. Папашенька так и нырнул, в чем был. Пловец хороший, а другой, кто может, И утонул бы. Очень бырг под Воробьевкой, А Косой грузный такой, да пьяный, как куль с Овсом, так и пошел ключиком на дно. Ну, теперь поквитался с Косым папашенька. Василь Васильич его тоже от смерти спас. Разбойники под Коломной на них напали. "Ну чего еще рассказывать? Сто раз рассказывал про Разбойников, говорит Горкин. Мой, ступай на реку картошечку-то, а я огонек Разведу. Ну я помою, ты разводи". Горит огонек из стружек, пахнет дымком, Крепкой смолой от лодок, Москва-рекой, Черными еще огородами. Недавно только вода с них спала, а то Денис На лодке по ним катался, рыбку ловил наметкой. Направо голубеет мост, Крымский мост железный, Сквозной, будто из лесенок. Я знаю, что прибиты на нем большие цифры. Когда въезжаешь в него, то видно. Тысяча восемьсот семьдесят третий, год моего Рождения. И ему семь лет, как и мне. А такой огромный, большой, большой. Я спрашиваю Горкина: "А раньше до него что было?" "Тогда мост тут был деревянный. Дедушка твой строил. Тот лучше был, Приятней. Как можно? Живое дело. Хороший, сосновый был. Смолили мы его. Дух какой шел, солнышком разогреет. А от железа какой же дух? Ну, теперь зато поспокойнее с этим. А то, бывало, как ледоход подходит, смотри, Смотри, как бы не снесло напором. Ледобои осматривали зараньше. Снесет-то если. Ну, новый тогда ставим, Поправляем. Вот и работка нам, плотникам. Папашенька-то хорошо плавает. Его наш Мартын, помнишь, сказывал тебе про Мартына? Ну, как аршинчик царю нашему батюшке Александру Николаевичу выписал на глаз. Он и выучил плавать. Мальчишка еще папашенька был. Он его с мосту и кинул в реку на Глыбь, а сам за ним. Так и обучил. Нет, не Кинга его сперва обучил, А Мартын наш, я-то знаю. Кинга это после объявился. Теперь он капитал нажил, на родину вон уезжает, Папашенька говорил. Ему Куманин и почет оказывает Какой. На обед позвали. Папашенька поехал нонче тоже. Все богачи будут, говорит. Ну какой, какой? Обнаковенно какой Кинга. Англичанин. И верхом обучал ездить. Какие ему деньги платили господа. А наши казаки лучше его умеют. Это все пустяки, баловство. Господа набаловали". Какие господа набаловали? А всякие. И барин Интальцев, пьяньца наш, Тоже баловал, когда деньги водились. И Александров барин, у которого стоячие часы Папашенька купил, от царя были, и тот баловал, Покуда не промотался. Вот теперь поедет Кинга себе домой и будет говорить Ихним там: "Какие деньги везу. Сто тыщ везу. Набрал от дураков, Плавать их учил. Вон какую славу заслужил". За что? Я его помню годов тридцать. У него тогда только дыра в кармане была. Нашему Мартыну покойнику никакой славы не было, А он лучше его умел. Вот и скажи, с чего такое ему счастье? От неправды. А вот от такой. "Ну что за охальник за Дениска? Ну не балуй, что ты в самом деле? Машку-то в Москва-реку пихнул. Нет уж, больше не возьму ее на реку". А почему она за Дениса замуж не выходит? Он тогда ее будет все в Москва-реку, да? Боится она, да? Понятно, боится. Дурочка, ишь гогочет. Как к горнам-то мокрая вся поедешь? Иди сушись у огня, глупая. Маша ругается на Дениса, хлещет его бельем, Бежит к нам, а юбка прилипла, все ноги через Нее видно. Нехорошо. Горкин плюется. Бесстыжая, говорит. Глядеть срам. Маша садится огонька, Захлестывает мокрую юбку на ноги. Горкин отчитывает Дениску, грозится все доложить Хозяину. Говорит: "Мне, старику, и то зазорно, Нехорошо глядеть. Подумай своим мозгом, тычет он себе в лысину. Разве можно так с девушкой? В хорошем доме служит. И ты, солдат, порядки знаешь. А тебя, дура, я приструню, тетке пожалуюсь. Я этого дела не оставлю. Повадки твои давно вижу". От Машиных ног дымится парок, от огонька, От солнышка. Горкин велит Глашке Белошвейке, Которая приехала тоже с нами, бежать домой, Принести от Марии кухарки платьишко для мокрой дуры. Только не сказывать. Господь с ней, больше она не будет. И Маша просит: "Голубушка, принеси с голубенькими Цветочками какое. В гладильне меня висит. Оступилась, скажи". Денис приносит из домика-хибарки, у которого стоят Выше крыши красно-белые весла, новую рогожу и Накрывает Машу. Вот тебе шуба бархатная, покуда рогожи не купил. И заливается глупым хохотом. Будешь тогда корова, в рогоже всех мне дороже. Горкин велит ему идти на плоты, заниматься делом, Покуда не прогнали вовсе. Спрашиваю: "Нет, ты скажи От какой неправды? Ааа, Кинга-то такие деньги. Да известно от неправды. На моих глазах было. Давно было. Тогда Кинга молодой был. Только приехал в конторщики на заводе к англичанам и Надумал плавать выламываться. Александров барин ему и помогал. А как дураков нашел, и с завода рассчитался, Сам по себе стал. Но вот раз и навернись К нам на Крымский мост. В эту пору, вот годов тридцать тому, папашенька еще Мальчишкой был, в мещанское училище ходил. Чинили мы мост после половодья, и дедушка твой был С нами. Иван Иванович, покойник, царство небесное. Перестилаем мы мост, работаем. А тут Кинга навернись. Давай нырять, показывать себя ребятам нашим. Стал форсить, а с ним Александров барин. Горячит его, ругаться учит. Честное тебе слово, на смех все, но самыми Нехорошими словами. А Кинга-то не понимает. Англичан он. И ругается. Думает, может, хорошие слова говорит. Я тебе этого не скажу, какие он слова кричал. Ну, зазорные слова. Ребята гогочут, задорят его. Понятно, тоже ругаться начали, кроют англичана. Дедушка воспретил, уж не любил зазорного слова. А барин все задорит, покатывается, Выпимши бутылку с ними. А Кинга весь полосатый, как матрос, для купания Приспособлено у него. И кричит: "Дураки мужики вы, кричит, Такие едоки вы, собачье!" Вот те слово, хорошо помню. "Выучу вас плавать, собачье". Дедушка рассерчал, кричит ему: "Ты у меня не Ругайся, а то ребята мои тебе законопатят глотку. А ты, барин, не подучай англичан лаяться, Они и так собаки без подучения". Не любил их. Они, говорят, нашу землю отнять хотят. Знал про них. Хотел наш плотник в Москва-реку Прыгнуть, успокоить их, а дедушка воспретил. Скандалов не любил. "Собака лает, ветер носит",— сказал. А Кинга кричит свое: "Все русские дураки". Александров барин научал его. Ну, гоготал все. Тут Мартын встал, Силач был, страшно смотреть. "Утоплю обоих сейчас, искупаю". Я его схватил, несдержанный он, а меня слушался. Сказывал я тебе про него-то, он на меня полагался, Доверялся. А они кричат: "Четвертной даем. Вызывает Кинга любого наперегонки с ним до Воробьевки". Работаем. Нельзя, при деле, хозяин здесь, а они свое: "Ааа, испугались?" И ругательное слово, обидное значит. Ну, обморались, вежливо сказать. Все Александров барин, а тот лопочет за ним, Как глупый, думает хорошие слова, ласковые, Кричит: "Не можете против англичана выстоять, Он вам накладет". Тут дедушка топнул настил горячий. "Братцы, кричит, неуж мы ему не утрем сопли? Красный от себя даю. Кто возьмется?" Ребят семеро было нас, Стариков четверо. Со мной да с Мартыном считать нам сорок уж Годов было с малым. Один хромой был, нога проедена до кости. Костоед был. Да двое парнишек годов по семнадцати. А Кинга в самом соку. Грудища какая, складный весь рыжий, На щеках бурдушки небольшие, рыженькие, Как у кондитера нашего, у Фирсанова, но поменьше Только, состригал он, морда в веснушках. Прям в цирке показывать себя мог. А до Воробьевки версты три, да супротив воды, А напор сильный. Думаю, не выдержать мне, Сухощав я, а загорелось сердце не из корысти, Обидно стало. А Мартын молчит. Топориком тешет себе. Молчим. Но дедушка видит, отзыва нет. Тоже замолчал. А они донимают: "Не можете. Он в Питере всех матросов перестегнул. У него три медали с разных земель. Приз золотой. Куда вам, крупожорам?" А Кинга выкручивается: то стойком плывет, То головой вниз, то колесом пойдет на манер Парохода. Что говорить? Формен умел плавать по-ученому и голенастый, Как Мартын наш, моложе только. Махнули мы на них. Бог с ними, не наше Дело. Он по воде хорош, а мы топориком хороши. А Мартын свое думал. Гляжу, защипил топорик. "Берусь, коли так. Смолу-то хорошо умел. Ног тряхну". Я его за рукав. "Да ты что, старик, сбесился? Срамиться-то". А он водочкой зашибался, Сказывал я тебе, и сердцем сжалился. "Пусти, померюсь". Даже задрожал, лик побелел. "Не утерплю, пусти". Стянул через голову рубаху, порты спустил. Бултых с мосту на самую глубь, в напор. Так все и ахнули. Выкинулся, покрестился. "Ставь, кричит, такой-сякой, покажу тебе крупожора". Дедушка твой картуз обземь. "Ставлю, кричит, за Мартына четвертной. Валяй". Маша даже взвизгнула под рогожкой. Очень нам интересно стало. И Денис подошел, послушал. "А вот и не скажу", засмеялся Горкин. Стали мы упрашивать, а он уперся: "Не скажу и Не скажу за ваше безобразие". Но Маша упросила: "Крёсенький, Дорогой, скажи, не буду больше". Крестил он ее, сирота она была. "Ну ладно, глупая, бесстыжая, прикройся, а то Застудишься". Денис подбросил в огонь щепы, Даже смолы подкинул. Ну, инструмент побросали, побежали мы на берег. Дедушка крикнул нашего портомойщика, лодки чтобы Давал, две лодки большие, свидетели чтобы плыли. В одну меня взял с парнишкой, в другую Александров Барин с двумя ребятами посели, а остальные берегом Побежали. И буточник с нами побежал. Службу бросил. А Кинга ощерил зубы. Во какие костяшки, с гармони лады будто. Кричит: "Чего старика послали? Помоложе нет?" Он по-своему кричал, а барин нам говорил. Ну, дедушка им: "На тебя и старика нашего хватит". А Мартын большой был силы. Свайную бабу, бывало, возьмет за проушину средним Пальцем и отшвырнет, а в ней к тридцати пудам. С Волги мы с ним, к водяному делу привычные. Стал Мартын вызывать Кингу на стрежу, На самую быль. Велел дедушка лодкам по стриже Держать, ход указывать без обмана чтоб. Всурьез дело, четвертной закладу, Да и обида от Кинги нам. Дедушка в ладошки хлопнул: "Пошли голова в голову Саженками!" С маху Кинга его оплыл, По сих пор вот выкидываться пошел, по самый пуп, На пружине чистой вот тут вышибает. Скоком, глядим, ен уж он хлещет где. И то стояком, то на спинку вывернется, То боком, лик на нас завернет, защерится, Смеется. А Мартын все саженками вымеряет, Не торопясь, прохладцей, чисто, отчетливо, Будто сажнем накидывает. Мещанский сад проплыли, к Первой Градской больнице Стали подплывать. Просветец маленько поубавился, стал набирать Мартын. На веслах гоним, насилу поспеваем. Мартына задорим все. Иван Иваныч ему красной своей еще пятишну накинул. Только не удавай зубастому! А Мартын нам кричит: "Вот, робята, под Нескучным к Бережку возьмет стрежень, ключи там, Водичка похолодней, способней будет". А верно, к Нескучному, из-под берега-то со дна ключи Бьют. Народу сколько там потонуло. Судорога там схватывает. Опасное там место. Дедушка кричит, Знал тоже: "Не отставай, робята, место тут пойдет Опасное. Случай багор готовьте". Как же, багры при нас. А что багры? Быль схватила судорога, Он камнем ко дну, его нижним напором снесет и Не ущупаешь. Я сапоги скинул, готовлюсь. К Нескучному глядим. Мартын наш совсем поравнялся с Кингой. Чешет как на парах, колесами набирает, Головою вниз волну режет. Дело сурьезное. Кинга уж и оглядываться не стал. Не выкомаривает и что, все, на сажень тоже Передался. Плывет чисто за любование. Дедушка горячий покойник был, даже побелел. Губы дрожат, на лодке не усидит. "Мартынушка, голубчик, поддержи честь, Славу, пятерку еще набавлю". Двадцать уж целковых наобещал, А по берегу робята гонят, Мартына подгонивают. И огородники бегут, и девки-бабы, И бутушник наш от мосту, и про службу свою Забыл. Разобрало-то! А Мартын наш вот-вот настигает, За ногу уж хватает Кингу, кричит: "Стой, Рыжий пес, где у тебя пятки, дай погляжу". А плыть еще больше версты. Самая быль пошла, к ключам подплываем. Нескучный вот. Грачи шумят, гнезда у них на березах По берегу, и вода поглубела, почернела. Александров барин как увидал, Мартын-то наш Накрывает Кингу, из бутылочки водочки глотнул. Кингу показывает, кричит по-ихнему, трясет бутылкой, Задорит, духу дает. А Мартын уж перекрывает, голова в голову. Тут барин, а он на руле сидел, Стал на прорез воды править, от напору Кингу укрыть Легче чтобы. Хитрый-то какой! Но мы закричали: "Не балуй, а то по башке Веслом". Понятно, все разгорелись, На спор идет. А Мартын уж перестегнул Кингу, Справа набирает, кричит нам: "Сейчас я его в лбище Пяткой, сукина кота". А Кинга уж не смеется. Серая морда стала, захладал. Ждем. Сейчас его на ключах возьмет. Пожалуй, что-то он ногой стал мотать, высунет, Помотает и опять высунет. А Мартын на спинку перевалился. Ноги нам тоже показал. Никак у него что-то ноги-то показал. А это он баловаться стал, разогрелся. Опять на грудь повернулся, стал по пояс выскакивать, Выкинется по самый пуп, по грудям себя шлепнет, Крякнет для прохлаждения и опять стремит. Тут и случилось. Выкинулся Кинга колесом, Канул головой вниз, чисто живая рыба. И нет его, и пятки не увидали. С минуту прошло. Нет и нет. "Потоп! кричим. Судорога свела, потоп!" И Мартын услыхал. Перепугался, Бросил плыть, на спинку повернулся, передыхает. Дедушка кричит: "Засудят нас теперь черти. Спасай англичанина-то, серию даю, спасай!" Ну, тут все рубахи долой в Москва-реку. И Мартын нырнул, и я тоже. Глыбку ото дна достал, цапаю за песок. Вода студеная, невтерпеж, ключи. Видать, как робят шарят, Кингу ищут. Выкинуло меня на волю. Слышу, кричит дедушка, обкладывает Кингу. Страсть осерчал. "Жулик, сукин кот! Вон он где чешет-то, нырнул, зубастый". Тут-то мы и поняли. На хитрость он пустился напугать нас. Мы-то дураки, проволандались сколько его из камши, А он под водой по дну плыл сколько, не Задохнулся. Вперед и вынырнул сажен на двадцать. Мартын-то покуда его искал, нырял и поустал Мартын, Занырялся, перепугался. Дедушка кричит: "А ну его к лешему, За него еще ответишь, потопнет ежели. С квартальными не разделаешься. Буди назад, отдам ему четвертной билет". А Мартын: "Нет, батюшка Иван Иваныч, Я его не отпущу так, я его за обман Такой достигну. Я его замотаю зубастого, я их обеих дойму". Упрямый Мартын был, настойный, Не сговоришься с ним, когда сердце дойдет. И мы стали просить хозяина: "Да не дадим потопнуть, Не беспокойтесь". Опять погнался Мартын за ним, скоро опять накрыл. К Андреевской богадельне стали подплывать. Самая-то где быль, заворот там. Кинга опять нырнул. Крикнули мы Мартыну: "Гони, не стой!" А сами опять в Москва-реку нырять. В самом деле, не потоп бы. Нет Кинги. Нашаривали, нашаривали. Нет и нет. Выкинулись, и напереди нет. Нет от него обману, потопнул. Вот мы перепугались. А Мартын не знает, плывет ен уж где. Кричим: "Потопнул Кинга, назад!" Дедушка сам не свой, за голову схватился. Пропали мы. Человека с баловства потопнул, да еще англичан, Не свой, власти за него ответят. А бутушник с берега кричит: "Эн он где, Отнесло куда". А он на зади сажен сто на Спинке отдыхает, к брегу поплыл на огороды, А за ним и Александров барин с его одежей. Ребята, к берегу велел гнать. Тут мы все и закричали: "Ура! Шабаш!" Мартына воротили, на лодку приняли. Дедушка его расцеловал, заплакал. Очень перепугался Дедушка покойник полицию смерть не Любил, боялся. Ну, влез Мартын. Ничего. Водочки бы, говорит, теперь согреться. Своротили Кинги. А огородники нам уж что волокут. На огородных у них дом-то знакомый нам. Ну, отец Павла Ермолаича. Ну, кого знаешь-то? Капусту нам поставляет. Выпили, соленым огурчиком закусили. А Кинга на травке сидит, зубищами стучит. Александров барин ему из бутылки дает ромовой. Мы к нему: давай четвертной. А он молчит, Кинга. Не понимает слово. Ну, дали отдышаться. Давай заклад. Все молчит, только бородушки свои гладит, Щерится. И барин Александров молчит. Бутушник подошел, говорит: "Что вы, махники в самом Деле, что ли? Давай четвертуху. Я сам слыхал, как рядились". Ну, послушался бутушника барин, вынул из Кинговых Брюков кошелек, а там и всего-то целковый с мелочью. Как так? А это его Александров барин подучил Кричать-то, а он сам еще не понимал нашего Разговору. Это уж он после славу-то пришел, Сто тыщ нажил. Сколько он годов-то, тридцать жил? С купцов нажил наукой. Теперь на родину собирается. А тогда только расходился. Но ничего он не понимает. Не сказывал ему барин, что четвертной-то. И барин-то прогорелый. За барином и давай. А у него полтинник только. Глазами хлопает. Рубят, говорят, бить их надо, поучить. Ну, дедушка плюнул, сказал господам: "И, Дрезгуны вы, мразь мзя, не потоптать. И на том спасибо". Дает Мартыну двадцать рублей обещанные и еще Четвертной за Кингу. Только Мартын не взял. "Это непорядок, говорит. Значит, не вышло дело. И награду не взял. Не мое, говорит, не ваше. А выставите нам для удовольствия ведерко водочки на Артель". Весь день ребята гуляли на огородах. Нет, Кинга потом прислал пятерку. Прислал. Больше ж к мосту не показывался. Но после разжился. Теперь его рукой не достанешь, как поднялся. Вот он с какой, правда-то, капитала нажил. А его вон обедом Куманин угощает. И папашенька поехал. А у Мартына нашего помер, царство небесное. Рассказывала я тебе намедни. Царской золотой только остался в длани зажат. Приставился. Вот тебе правда вся. Ну, там воздастся. Правильнее нас Господь. Да что еще-то? Ну, к мосту мы воротились, а инструмент наш Бросили-то мы. Жулики покрали. Все сумки наши и пилы, и топорики, Все свистнули. Бутушник убежал, они покрали. Да ничего, не ругался дедушка. Моя, говорит, вина. Справедливый был человек. Отъезжаем с выполосканным бельем. Я смотрю на сверкающую Москва-реку, На мост. Вижу тот мост приятный, Который пахнет смолой, леском. Живой мост. И живого Мартына вижу, Которого никогда не знал. И зубастого Кингу вижу, и дедушку. Спрашиваю Горкина: "А тот мост лучше? Деревянный лучше? Правда?" По-нашему деревянный лучше. Хороший, сосновый был, приятный. Как же можно дерево? Оно живое дело. Леском от него давало, смолой. Солнышком как разогреет. А от железа какой же дух? А по тебе какой лучше? Железный? А и деревянный наш. Наш деревянный лучше, приятный.