Небывалый обед

Небывалый обед. У нас в доме большая суматоха. Небывалый обед готовят для англичанина. За Горанькой из Дмитриева трактира побежали. Я спрашиваю Горкина: "Это почему небывалый? Он важный англичанин, на царя похож, А?" А он сердится, говорит: "Еще чего скажи, На царя. Набрал денег с дураков, А ему уважение". "С каких дураков? Почему?" "А ну тебя. Папашенька еще слышит". Сам Василь Василич побежал за Горанькой. Только вряд ли захватит свежего. Воскресенье. Горанька, пожалуй, Без задних ног. В кабинете отец с Фирсановым. Как парадный у нас обед всегда Фирсанов. Войну праздновали, когда Скобелев Плевну взял, Тоже Фирсанов был. Он сидит на диване, во рту сигара прыгает под Губой, и я смотрю на нее, как бы не Загорелись бакенбарды. Стелется синий дым. Отец не любит. И жевороночку вредно. Но Фирсанов смолоду отравился, Не может без сигары. Я сижу рядом с ним и даже через сигару Слышу, как пахнет поварами. Такой дух от него кондитерский. Английский обед Фирсанов готовить не берется, Может только сервировать. Взял бы, пожалуй, Лабунова от графа Шереметева, Да тот, на грех, преподобному отпросился. Отец спрашивает: "Справится ли Горанька?" "Справится-то он справится, а сами знаете, Какой человек, каверзник самодравный. За то из дворца прогнали. А всякий соус составит такой ему дар от Бога. У князя Долгорукова жил, и то нагрубил Генерал-губернатору. Его князь в двадцать четыре часа из Москвы выкинуть Грозился. Да очень, подлец, расстегай хороший умеет. Нет, нет и посылает за Горанькой. Два жандарма его берут. И чтоб обязательно ему рябиновой две бутылки, А то никакой силой не заставить. Хоть в Сибири, говорит, сгноите. Вон какой. Как уж он год у судака Паши Продержался, на зацепе нас судак Паша в плену жил. Халат какой подарил Гораньке. То он, сукин сын, говорят, кошек ему зажаривал. Да кошек не кошек, а галку за рябчик подавал, Такой ему дар от Бога". Отец говорит, что купечество уважило англичанина на Прощанье и ему в грязь лицом ударить не годится. Надо для русской чести. Поедет к себе, будет рассказывать про Москву. И меня учил верхом ездить и плавать учил. Еще мальчишка я был. Известный человек. Надо. Губонин в московском его кормил. Куманин на французский манер всякие салаты были. А я хочу его удивить. В сюрприз настоящий английский угостить. Просовывается в дверь вихрастая голова Василь Василича, глаз весело стреляет, Распухшее лицо красно. Косой уж успел заправиться. "Привез", шепотом говорит Косой, словно какую-то Тайну. Свежего захватил-с. И радостно встряхивает хохлом. "Ты чего радуешься? говорит отец. Запраздновал? Давай Гораньку". Выходит рыжий взъерошенный Горанька, на нем сальный Пиджак без пуговиц, гороховые панталоны, Легкие калоши на босу ногу, в волосатом кулаке Картуз, согнутым козырьком похожим на копытце. Глаза зеленые, дерзкие. Худой, высокий. Ну живой разбойник. Горкин его все так. "Ну вот я", Говорит он железным голосом и сует кулаки под мышки. "Э, Гораня, трясет бакенбардами Фирсанов. Порядка не знаешь, не здороваешься. В дом тебя позвали, а ты с хитрого рынка Чисто". "Ну, здрасте, нехти говорит Горанька. А не нужен, так я..." И он поворачивается боком. "Не нужен, не звали бы, говорит отец. Английский обед можешь?" "Чего ж не мочь? через губу говорит Горанька. У судака Паша не то готовил. Вам как? Парадный или простой?" "Парадный. Англичанина провожаем. Известный человек". "Ууу, самый английский", Мычит Горанька и начинает мотать ногой, будто хочет Швырнуть калошу. "Нет, сперва проспейсь, после поговорим", говорит Отец, хмурясь. "Это как же? Встряхивается Горанька дерзко. Не желаете, могу и уйтить". И опять повертывается боком. "Вот за что тебя из дворца прогнали, грозится ему Фирсанов. За твои каверзы. А ломаешься Лабунова возьмем". "Зовите Лабунова, беспокоить только. Лабунова." И он уходит. "Вот сукин сын", говорит отец и Сбрасывает костяшки, счеты. "Дозвольте доложить-с, просовывается Василь Василич. Не ушел-с, сейчас обойдется. Маленько не при себе, не свеж-с". "Настоящий английский вам? Слышится за Косым. Когда изволите?" Одумался. Завтра надо. Можно. Любит погорячей. Суп из хвостов в первую очередь им. Ихней рыбы не найдем. Самовина возьму. Под лимончиком с синдерем, Уважают синдерей. Ростбиф, понятно, на хересе с синдерем захреновым. Индейка опять под синдерем. Можно и баранье филе под чесночок. Соус модерновый с диким медом на битых сливках. Желе брусничное. Ну, пудинги, понятно, с пламенем. Да уж послов кормил. Закуски там, водка можжевеловая, портер, Понятно. Это уж Фирсанов оборудует. "Дозвольте, скажу-с, просовывается голова Косого. Горькую шипку уважают с прихватцем-с". Для ихнего сыру рябчиков тертых, печенков на Коньячке, заячий пирог, да без зайца обойдусь. Паштет из рябчишной требухи не отличишь. Хотите сами по моему ли естру, а то я В Охотный могу. Сами? Тогда полный, чтобы волю мне. Подручных и медную посуду, очистить кухню, Окромя положенного две бутылки рябиновки. После обеда зачинаю. И, мотнув головой, уходит. "Ах, сукин сын", говорит отец. "А во дворце-то как мучились, говорит Фирсанов. Главный повар чуть от него не удавился. Из-за пирожков только и терпели. Выгнали таки". "Дозвольте сказать, опять просовывается Косой, Господин Интальцев поздравлятель, приятели с Кингой. И могу, говорит, для компании, для разговора. Умеет по ихнему. У Бахрушина в сюртуке сидел, Разговоры разговаривал с Кингой, просится пообедать Для разговору". "Вон что. Хорошо бы, правда, говорит, обдумывая отец. У Куманина гувернантка разговаривала, у Губонина Директор от Брамлея. Хоть и может Кинг по-нашему, а надо бы. Да только как бы не напился. И одежи у него нет приличной. Ну, можно ему сюртук дать. Теперь одетый ходит. После тетки тыща рублей ему досталось, И теперь только портвейнец пьет. Ну, рюмочку ему нальете, а стаканчиков не становьте. Пусть вечерком зайдет, посмотрю. Хлопочешь. Вместе теткину тыщу пропиваете, знаю тебя". "Никак нет-с. Разок только угостил по случаю тетки". В кухне шумит Горанька. Марьюшка даже образа вынесла и гераньку. Сидит, пригорюнилась передней без причалу, Вздыхает, шепчет: "Нечистой силы окаянной". Я показываю ей в утешение картинки в поминанье, Как душа по мытарствам ходит. Она вздыхает, тычет пальцем в картинку. Вон он в аду горит живой Горанька и рыжий, Глаз зеленый, злющий, такой же окаянный. В кухне, говорят, сущий ад. Поварята визжат в чаду, выскакивают на двор, Как ошпаренные, затылки все потирают, Скалкой Горань клупит, гремят кастрюли, Плита так и полыхает, как бы пожар не натворил. Косой заглядывает в окошко кухни и отходит на Цыпочках, поднявши руки. "Ох, чего вытворяет мудрователь! Затребовал льду корзину, дров, Чтобы без сучка, березовых. Такой ли естер прописал. Половины в Охотном не достали, к Андрееву погнали на Тверскую. Лимонов, сендерею, дикого меда палок, Перцу самого едкого, хвостов бычачьих. На Рябчикова смотреть не стал с прострелом не Годятся. На какие-то кеки, пряники, Ананасов затребовал. Поварята визжат, мельче калите в лучину велит Щипать, дровами недоволен. В кухню войти, Боже сохрани! Дворник носил дрова. Глядеть страшно, говорит, ножом пыряет, а кругом и Огонь, и лед. Все говорят он и так-то въедлив, А как при деле и не связывайся с ним Лучше, ножом запорет. Я и к кухне не подхожу". Вечером Горкин со Скорняком сидят под сараем на Досках, что-то все шепчутся. Я спрашиваю опять: "Почему обед небывалый?" А Горкин только: "Папашенька чудит, Не наше с тобой дело". Скорняк говорит: "Им не обед, а по шеям бы. Мы турков победили, они нам навредили". Я спрашиваю: "Кому по шее?" А Горкин сердится: "Нечего тебе встреваться". И вдруг из кухни бежит Горанька и прямо под Колодец. Кричит Косому: "Качай, Запарился!" Утирается колпаком, Вытаскивает бутылку и из горлышка буль, буль, Буль, буль, буль. Глаза у Гораньки страшные, Кровяные, на фартуке нож огромный болтается. Садится на доски страшный. Перцем этим глаза проело, капризные черти. Каждый человек ест их, хвалит, а энти все не По них. Навидался во дворцах послов этих. Он не глядит на тебя, мычит: "Сукин сын такой-сякой, Я первый человек". Скорняк уважительно говорит Гораньке: "И вот что, Обратите внимание, почему они нам воспрепятствовали. Мы турков победили, а они..." "Дармоеды, больше ничего!" Кричит страшным голосом Горанька. И опять булькает. "У Судака жил, Галок им подавал. Лопали! С ними как надоть? Лопай, а то клеш ему под хвост". "А ему почет, уважение, обеды, Говорит Косой. На наших глазах вылупился. Панкрат же знает, как Мартына обманул. Перешиб его наш Мартын, на Москва-реке плавали. Господа избаловали, сто тыщ он нажил, Ездить учил. Без его не умели. Десять годов тому казаки наши на Ходынке его Заманивали. Сто рублей закладу. Пожалуйте потягаться, можете скусить гривенник с Земли на всем ходу? А наш искусывает. Желаете скусить? Не желаю, не желаю морду об земь Бить. У вас морда казенная, а у меня заморская. Хитрый, отказался. Пальцы месть и умолял Козлов. Господин Кинга, скусите гривенчик, Покажите ловкоту. Казаки ему вперед давали. На суконку гривенник положим. Морду не повредите, докажите. Не стал, не может. Я, говорит, по-ученому учу. Набаловали. Сто рублей на день выгонял. Барин Александров вдрызг прогорел, с ним крутился, Все дороги ему открыли. И господин Интальцев, пьяница наш, тоже весь Израсходовался. Они вон кончились, а Кинга сто тыщ набрал. И почет, уважение ему. Чудит папашенька, говорит мне Василий Васильевич, Пыряя глазом. А ты не сказывай, чего Косой говорил. Мы про между себя говорим". "Чего ж ты черту такому в брюхо-то еще пихать?" Кричит Горанька. А Горкин ему ласково: "Не шуми, не шуми, Гораня, не шуми. Знал бы, не взялся бы нипочем. Из уважения только к заказчику". "Трей ему перед, черту. Вся охота у меня пропала. Чертенята мои как бы чего". Булькает из бутылки и уходит шуметь на кухню. Поварята, выглядывающие в окошко, скрываются. В воротах показывается господин Интальцев в Частучовом пиджаке, в шляпе и с тросточкой. Идет, помахивает, на нем даже воротничок Крахмальный. И помолодел будто. Только нос еще больше раздулся и посинел, И серые мешочки под глазами обвисли ниже. "Легок на помине, говорит Косой. Садитесь, господин Интальцев". "А, милашка", сипит Интальцев и треплет меня по Щечке. "Доложи папа, Валериан Дмитриевич, Мол, по приглашению для разговора". "Я доложу, говорит Косой. Не беспокойтесь, дело ваше на мазу. Пировать будете. Сюртучок вам и жилетку бархатную в Цветочках подобрали". "Погляжу, пойдет ли еще мне. Сигар, главное, не забудьте. Англичане без сигар не могут. Бывало, курил. Цилковая штучка". "Вот и прокурился. Не прокурился, А благодетельствовал. Кингу, бывало, на сапоги давал, а вот двести тысяч От нас везет. Встречаю намедни. Дай четвертной до завтра деньги в банке и банк На замке. Праздник. Трешник. Ну не скволыга. Черт с ним. Приду на пир, доставлю удовольствие для Шику. Горкин крутит головой и машет. А грехи с вами? И уходит к себе в каморку. Съезжаются к обеду Кашины, Соповы, Бутины, лесники, Болховитин-Просол. В длинных сюртуках важные. Барыни в шумящих платьях, в шалях, С золотыми, длинными цепочками в передвижках Рассаживаются в гостиной. Фирсанов оглядывает парадный стол, заваленный Серебром и хрусталями. Из коридора видно, как Интальцев сидит под фикусом и Потирает руки, а то заведет пальцы за пальцы и Потрещит, покрякает. Оглядывает на себе сюртук, голубой бархатный жилет в Цветочках. Смеясь, спрашивает его: "От живого или от мертвого?" Это такие магазины. Он потягивает повислый ус и старается рассмешить. Стыдно ему, как будто. Не пора ли нам, братцы, выпить? Не пора ли закусить? Говорят, парадный Кинг вот запоздал. На парадном кричит Косой: "Кингу привезли. Примайте". Отец говорит: "Пантелеймона, Что ли, привезли, примайте". Входит Кинг в важном сюртуке, в серых брюках. Лысый, сухой, высокий, в рыжеватых бачках ставит Палку с собачьей головкой, и его ведут в столовую Закусить. Интальцев расшаркивается с Кингом. Кинг смеется. А, Машейкин! Отец подбадривает: "Разговаривай, не робей". Официанты юлят с тарелочками. Интальцев причмокивает. Амбре с гвоздичкой. И говорит: "Альон". Должно быть, английское словечко. Говорят: "Нальем?" И Кинг говорит: "Совсем хорошо. Выпьем". Фирсанов просит: "Самый английский сыр с Сендиреемс". Наливают Кингу можжевеловый, Который называется по-английски джин. Интальцев пристает к Кингу: "Скажи, Можжевелка". Говорят: "А ну-ка выверни". Кинг говорит: "Мыши мелка". Смеются. Мышь и елка. Интальцев входит с двумя бутылками, напевает "Стрелочка": "Я хочу вам наливать, Наливать, наливать". Косой за дверями шепчет: "Сейчас нарежется, Никакого разговора от него не будет". Черный Кашин, крестный, кричит Интальцеву: "Варя, Шпарь ему по их". Интальцев говорит быстро знакомое: "Анки-дранки, Дивер-друг, тибир-фабер, тибир-пух". А сам приплясывает. Кинг лопочет ему: "Гау-гау". А Интальцев наперебой: "Зендель-вендель козу гнал, Кинга денежки забрал". Покатывается, кричит: "Загваживай!" Кинг берет Интальцева за нос. Тизулик, Машейкин. Интальцев говорит в нос: "Все родимые слова знает. Обучили мы его с Васькой Александровым. Скажи "черт"". Кинг устраивает губы, чтобы свистнуть и Выговаривает: "Черт". Потом говорит: "Ати-щи трапа". Фирсанов просит опробовать самое, которое англичане Уважают, зовется спай де нас. Все послы кушают, повар нахваливает. Говорят: "А ну, каков таков, спать не даст". Кинг пробует вилочкой что-то густое, Красное, пучит глаза и набирает духу. Говорит, поперхнувшись: "Ууу, казится пик-пик, Соус наш". Пьет можжевеловку и набирает себе Пик-пик. Пробуют и другие. Говорят: "Ууу, злющий, не продохнешь". А Кинг ест с удовольствием, хрипит: "Не весь могут пик-пик наш". Интальцев тоже накладывает пик-пик. Не то едали, хвалит, облизывается. Медом маслец, хорошо, под него море выпьешь. Поглаживает жилет, отец отводит его подальше. Кинг накладывает еще пик-пик. "Ууу, говорит, Машейкин хорош". Двигаются к обеду в залу, подают суп из хвостов, Заячий пирог, нахваливают. Такого никогда не ели. Кинг говорит: "Это такая, как ват, Мягкий грязь". И просит еще кусок. Косой смотрит со мной за дверью, все крякает, Пахнет от него водкой. Глаза остановились, страшные. Все уходят в столовую закусить. Несут самовину с красным соусом, Потом индейку под сендиреем. У Интальцева нет стакана, но ему подносят из своего Соседи, просят: "Ну-ка поговори". Интальцев встает со стаканчиком и начинает По-английски: "Гау-гау, микки-викки, Дую, вздую", как самый настоящий англичанин. Косой шепчет: "Гляди ты, как отличается". Все смеются. Кинг говорит: "Ти Машейкин". Несут пудинг с пламенем. Самое главное, на серебряных блюдах башенки румяные В пупырях и с середки и по бокам мотаются Синие языки огня. Кинг кричит радостно: "Браво! Наш пудинг! Ура!" Косой вдруг вскрикивает и вбегает в залу и Начинает плясать, как пьяный. Пролил с огня с блюда. Официант споткнулся. Ничего, потушил Косой, вернулся ко мне, Говорит: "Все во мне горит. Пойду попью". В зале кричат, что пожар надо Заливать. Шампанского! Хлопают пробки, тянутся к Кингу, Чокнуться. Проходят в гостиную на кофе. Кинг разваливается в креслах, закуривает царскую Сигару. Всех обносят сигарами, Берут на память и некурящие. Интальцев сует в карманы. Стелется облаками дым, разносят кофе с какими-то кек И пряниками на ананасе. Кинг в восторге кричит: "Сами Машейкин!" Значит, очень уж хорошо. Мы с Косым пробуем за дверью, но совсем не Пряники, а кулич с вареньем и миндалем. Проходит крестный, замечает меня, Поднимает и говорит: "Идем, пропой англичанину Песенку, мастер ты". Приносит и ставит перед Кингом. Кинг щелкает на меня зубами, вынимает из кошелька Серебряный пятачок и говорит: "На костинцы, На чай, купи сахар несладкий, спей песенку маленьку Баба". Мне стыдно, но все просят. И отец велит спеть. Я начинаю: "Ах, попалась птичка! Стой!" Смотрю в пуговку на животе у Кинга и Вижу, как он... Уже не вижу пуговки, а большая рука его трет Жилет и как будто что-то икает там. Я припеваю: "Отпустите полетать, Развяжите сети". И вдруг жилет поднимается, И серые коленки идут куда-то. Говорят: "Чего это с ним? Смотрите, какой". Кинг стоит у двери, Сгибается и крякает, трет живот, просит: "Ведите меня, пожалуйста, очень скоро не потерплю". Отец манит его, бежит, распахивает дверь в сени. Кинг идет, прихватив живот. В гостиной гогот. Все давятся, говорят: "Это вот угостили По-английски". В сенях страшный шум, Будто бьют в пол ногами. Кричат: "Не пускает, дверь на крюке". Кинга уводят кверху, в другое место. Отец отчитывает Косого: "Чего заперся, Мошенник?" "Ну, мочи нет", говорит Косой, Бледный на себя не похож. Бежит Интальцев, качается, ножками режет, Кричит в сенях: "Уж не отравились ли?" "Боже упаси, говорят кругом. С огнем то ели". "Нет, это не от огня, А пик-пик то этот. Он сколько съел. И барин наш напробовался с пик Это." Косого официанты уводят в мастерскую. "Совсем, говорят, свернуло. Уж не холера ли на Хитровом?" Говорят: "Трое вчера скончались". Ведут Кинга зеленого, кладут на диван в столовой, Попить просит. Говорят: "Не давайте сырой воды, Дайте ему водки с солью". Ведут Интальцева, укладывают на подушки на пол, Дают капель доктора Иноземцева. Оба кряхтят и стонут. Послали за доктором Клином и Растой Растычем. Отец растерян. Еще трое недомогают. Клин в городской больнице рядом. Приезжает, осматривает, велит рвотного дать и молока Побольше, компресс. "Возможно, что и отравились", говорят. Гости понемногу отъезжают. Клин велит позвать повара Гораньку, Но Горанька без задних ног. Трут ему уши плотники, приводят в чувство. Он мычит и мычит: "Переложил дикого меда три палки. Это вот в тот, в пик-пик". Из кухни приходит Марьюшка, кричит: "Чего там он, Разбойник? Касторка стояла в уголку, Верховые сапоги барину смазывать, в соус ее и Опростался озорства. Поварята сказали". Клин говорит: "Ну это ничего, только полезно, да с перцем еще. Вот и оказало скорое действие". Велит показать соус. Испуганный Фирсанов докладывает: "Что было, Все Василь Васильич вылизал. Очень понравилось". Уж и было смеху, Так все и говорили после в поговорку: "Смотри, много не ешь, Кинге бы не приключилось". Наутро спрашивают Гораньку, а он не помнит. "Да что я, враг, что ли себе? Это старуха мне со злости напакостила, влила". Спрашивают поварят, а они напугались, Божатся, ничего не видали. А старуха захаживала, как Герасим Семеныч отлучался. Спрашивают Марьюшку, а она хоть иконы сымать, Всеми святыми божится. "Да что я, нехристь какая, что ли, людей травить?" Так ничего и не дознались.