Светлая страница, Чт. 1

Светлая страница. Как будто еще недавно было все это: Огороды с грядками сизой капусты, Шумные стаи ворон, густой лесок спаржи. Да, когда имеешь вершков двадцать росту и спаржевая Посадка кажется лесом. В этих привольных местах мы с Васькой проводили Очень хорошие часы, поедая столбунцы и стебельки Горьковатой свербинки, благословляя судьбу, Пославшую нам такую чудную рощу. Где же? В городе. Да, еще не так давно в Москве, бок о Бок с громыхающей мостовой, существовало заманчивое Тишиной и привольем царство. И мне, Ваське казалось, что только ворона да и Мы знаем прелести этого открытого нами уголка. Нами? Нет, я никогда не мог уступить первенство, Хотя мой приятель уверял, ссылаясь на Драпа и Мальчишку из кузницы, что он и раньше знал огороды И даже собирал там старые гвозди. Конечно, он прихвастнул. Я отлично помню его выпученные глаза, Когда он впервые взглянул на красный дом без окон И поднял гнилые доски неведомого колодца. Ну и пусть. Пусть ему принадлежит немножко чести Открытия, он стоит того. Теперь, лет двадцать пять спустя, видны только Осколки этого заманчивого мира. Проходя со стороны Замоскворечья к Крымскому мосту, Я и теперь еще вижу по обе стороны улицы Выкрашенные в красную краску перила. Они все те же, только стали как будто пониже. По левой стороне они еще выполняют свое назначение, Охраняя зевак, особенно по ночам, ибо тротуар круто Обрывается за ними, сбегает откос и внизу тянутся Огороды. Но с правой стороны огороды засыпаны, И теперь на пустом пространстве нового квартала Скоро вытянутся вдоль улицы дома. А когда-то именно здесь лежало наше зачарованное Царство. Мы пропадали в зарослях лопуха, крапивы и конского Щавеля, разыскивая просвирки и сладкий дудочник. Вешним воскресным утром нежились мы среди золотого Моря крупного одуванчика, во все щеки дуя в Пискливые трубочки, которые Васька ловко умел Мастерить из пустых стебельков. Следили, как воробьи путались в пушистых ветвях Спаржи, как вороны и галочки разрывали мусорные Кучи. Летними вечерами наблюдали мы с пугливым вниманием, Как подозрительные фигуры сползали с откоса на Огороды и что-то искали с фонариками на грядках. Васька уверял, что это жулики закапывают клад или Отыскивают уже зарытый. Но скоро оказалось, что это мирные рыболовы собирают Выползков крупных червей, выбирающихся к ночи на Грядки. Много хорошего было в этих местах, Но самым замечательным было большое деревянное Здание, Выкрашенное в красную краску. Оно стояло в укромном местечке в конце огородов. За ним возвышалась насыпь, защищавшая огороды от Разливов реки весной. Засыпали огороды, и пропало навеки то памятное Красное здание. Да, памятное. Там жил Кривой, Там в веяных сумерках доживали печальные дни свои Четыре необыкновенные лошади. Там был черный провал вглубь земли, скрипучие Огромные колеса и громыхающие цепи. Нет уж, Лучше буду рассказывать по порядку. Мне едва перешло семь лет. Помню яркое утро апреля, первые свежие листочки Черной смородины в нашем саду и веселый гомон Вылетающих из курятника кур. Помню золотистые клубы пыли из-под метлы дворника Гриши и далекие облачка в голубом небе. Описав палочки и штришки, я вырвался в сад за Пассой горсточкой свежих листочков и забрался на Крышу беседки. Лежал на горячем железе, На солнышке, жевал смородинку и прислушивался, Как по ближним дворам играла шарманка, Мурлыкал песенку штукатур на нашем дворе, И знакомый мороженщик сладко выкрикивал: "Мороженое хорошее". С нетерпением поджидал Ваську. Это был мой первый, что называется, закадычный друг, Сын сапожника Прохор из подвального этажа. Звали его еще Клейменом за большое пятно ожога на Лбу. Он был года на два старше меня, Играл в бабки с левой руки и ничего не Боялся. Без сапог и картуза он мог сбегать через Всю Москву за голубями на какую-то трубу, где, Как он рассказывал, и трубы-то никакой не было, А просто продавали на рынке голубей и собак. Он ловко умел чикать змей, швырять по крышам и Чердакам и из мусорных куч добывать кости и гвозди На покупку мороженого. Я его считал очень могущественным. Итак, я поджидал Ваську, но до обеда он вряд Ли вырвется. Прохор с поста приставил его к делу Сучить дрову, и Васька с горечью сообщил мне: "Теперь капут. Отец меня пришпандорил". На пожарной каланче через улицу ударил тревожный Колокол. Пожар! С крыши беседки я видел, как подымали большие черные Шары. Три шара с промежутком внизу. В нашей части, если б был Васька! По улице уже бежали мальчишки, мастеровые гремели по Крышам, вылезая из окон чердаков. Пекаря засученными рукавами уже торчали на заборе. Где пожар? У Крымского моста? Крымского моста я не знал, но знал, Что совсем недалеко от нас находятся Крымские бани, Куда я ходил по субботам. Должно быть, и мост где-нибудь там. Я уже слышал, как громыхали пожарные и бойко звенели Колокольчики. Едут, едут! Нет лучше серых. Чувство гордости, что это наша самая лучшая часть, Вздрагивает в груди. Серые в яблоках. Только наша часть имеет таких лошадей, Как они мчатся. Доставая мордами передние копыта и круто выворачивая Шеи. И я кричу вместе со всеми: "Не выдавай! Серые!" И сами пожарные, кажется мне, гордятся и задирают Головы. А толстый брандмейстер в черном сюртуке с Белыми пуговицами, стоя на подмостке, Храбро показывает пальцем вперед. Если бы быть пожарным! Пекаря уже сорвали с забора и мчатся во весь Дух, теряя опорки опять вскакивая в них. Я бегу, позабыв, что без шляпы, не слушая дворника, Который пытается метлой загородить дорогу. Уже далеко впереди мелькают медные каски пожарных. Я бегу и падаю. Какой-то мальчишка ловко дал мне подножку. "Держи его, разбойника, держи!" Кричит весело старичок лавочник и топает часто-часто На одном месте. Я пробегаю мимо бань. Но что это? Красные перила тянутся по обе стороны улицы, Прямой, как стрела, а за ними Свежестью простором пахнуло мне в разгоряченное Лицо. Поля. Вправо и влево от улицы завиреницей зеленеющих ветел Внизу тянулись поля. Это, конечно, были огороды. Я видел избушки, кучи навоза, шесты скворечников, Зелень и стаи ворон и галок. Я видел вольное солнце, черные полосы гряд и Простор, простор. Пожарные скрылись, но меня уже занимало другое. Я подлез под перила и стал спускаться с откоса. Цветы, Желтенькие одуванчики весело заглядывали мне в Глаза. Черные гряды, пахнет свежей землей травкой, Пахнет как будто солнцем. Теперь уже не знаю я, как может пахнуть солнечный День, но тогда... Тогда самый простой осколок бутылки в мусорной куче Много рассказывал мне о себе. И улыбались вороны, и желтый венчик цикория закрывал Собою весь мир. И пахло солнцем. Я наткнулся на какие-то гнилые доски, Приподнял. В черной глубине увидел я светлое небо и свою Голову. Я знал, что это колодец. И глядел с подмывающим страхом, втягивая носом Струйки гнили и холодка. Не надо колодца. И я захлопнул крышку. Опять светлый день смотрел на меня, и желтенькие Бабочки что-то искали по черным грядам. Срывая цветы, я подвигался вперед и скоро выбрался На тропинку, которая привела меня к куче мусора и Навоза. Здесь, уткнувшись лицом в картуз с порванным Козырьком, на куче тряпья и мусора храпел человек. Рядом стояла корзина с битым стеклом, Костями и тряпками. Я вспомнил про Ваську. Хорошо бы ему побывать здесь, и у нас каждый Бы день было мороженое. Я осторожно обошел человека, разыскал местечко Почище и развалился. Здесь так хорошо пекло солнышко, И гуляли большие синие мухи. Лежал и смотрел в небо. Высоко, высоко над самой моей головой стоял в синеве Белый змей, плавно поводя мочальным хвостом. Если бы оборвался! Он, видно, как застрял на пути Посланник, переваливается на ниточке, Потрескивает трещотка. Листовой, думаю я. Надо сказать Ваське, чтобы похвастню подлиннее Делать. Хорошо, этот уж не даст куры. "Эй ты, господин Сковродин!" Я привскочил на руках. Спавший человек в картузе козырьком назад тыкал в Мою ногу палкой. "Чего на тряпках-то развалился? Пускай." И не дожидаясь, он откинул палкой мои ноги и Выдернул огромную замятую тряпку, обдав меня пылью. "Фирт какой. Ты вот мне спич дай. Чаю уж куришь?" Я поспешно вскочил и стал рыться В карманах, прекрасно зная, что все равно я не Отыщу ни одной спички. Мне показалось, что он мне не верит, и вывернул Карманы. Нет, вот. Посыпались старые перышки, бабка с венчаткой, Комочек бечевок и перочиный черепаховый ножичек. "Таскаешь дрянь всякую. Твой?" Он поднял ножичек, осмотрел, попробовал на ногте и Сплюнул через зубы. "Мой," нерешительно сказал я, Затаился и посмотрел в сторону улицы. "Не украду. Чего косишься то? Продаешь? Дам три монетки. Ну, вот там старушонка груши моченые продает." Я колебался. Не надо. Совсем в дрянь вступился. "Хошь еще свистуна дам?" Он вытащил из сапога свистуна глиняную трубочку с Дырками. "Ему цена то полтинник свистуну то. Эн как поет, играет. Мусорь нашел." Он приложил к губам, зажал дырочки и заиграл чижика. Мне понравилось. "Ну, давайте. Вы ножичек, а мне свистуна и три монетки." Свистун и три монетки перешли в мой карман, А ножичек утонул в огромном голенище. "Прощай, лаковые сапожки. Пора итить рожь молотить." Я смотрел, как человек с палкой прошел по грядам, Проваливаясь в рыхлую землю, поднимался по откосу. Зато у меня свистун. Я вынул его и долго прилаживался, но ничего не Выходило. Бродил по огородам и насвистывал. Дул и дул, пока какой-то кол не уперся мне В грудь. Я поднял голову. Кол, на который я наскочил, был концом перил широкой Лестницы. Она поднималась над землей на толстых Столбах и упиралась в красную бревенчатую стену без Окон. Высоко над крышей торчал шест с вырезанным из железа Коньком. Трубы не было. Там, где должен быть, Как мне казалось, второй этаж, в стене чернела дыра, К которой подходила лестница. И лестница то была необыкновенная. Вся она была сложена из бревнышек, покрытых навозом, И шла двумя заворотами, как деревянная горка. Должно быть, зимой по ней было очень хорошо Скатываться на ледянках. Что такое? Из темного отверстия в стене наверху выглядывала Голова лошади. Это было совсем необыкновенно. Лошадь под крышей? Я уже забыл про свистуна, ступил шага три по Лестнице И испугался тишины. Ни звука не доносилось изнутри. Я повернул назад, спустился на землю и обошел Здание. С задней стороны внизу была заперта на ржавый замок Дверь с намеленным крестом, высоко над землей Окошко, Прудик с водой, покрытый радужными полосами, Пощелкивающая клювом грязи уточка, Рассохшаяся кадушка наполовину в воде И какая-то печальная тишина. Страхом повеяло на меня от молчаливого прудика и от Этого странного глухого дома, точно кто-то Подсматривает за мной. В двери были две продольные щели. Я подошел и приложил глаз. Первое, что я увидел в полутьме, была узкая Золотистая полоска солнечного луча, Пробившегося в другую щель. Пылинки кружились в ней. Еще я разглядел Цепи, Огромные темные цепи. Они тянулись сверху и пропадали в огромной черной Дыре пола, Висели неподвижно, И к ним в разных местах были привешены железные Короба. Зачем эти цепи короба? "Топ, топ, топ" глухо забило наверху. Я отскочил от двери, обежал дом, чтобы выбраться к Мусорным кучам, и, пробегая мимо лестницы, Заглянул кверху. Заглянул и сейчас же отвел глаза. В темном отверстии, где недавно торчала голова Лошади, Стоял большого роста человек со свирепым лицом. Он был в полушубке нараспашку и курил трубку. Весь он был какой-то лохматый, в меховой шапке И, как мне показалось, довольно старый и кривой. Я помню свирепый взгляд его единственного глаза. Он точно пронзил меня. Делая вид, что собираю цветы и вовсе не подсматриваю За ним, я подвигался все ближе и ближе к Откосу, попал в канаву с зеленой водой и, Наконец, выбрался на мостовую. И только оттуда из-за красных перил поглядел. В черном отверстии уже никого не было. Что-то мелькало там неясное, какие-то странные Пробегающие тени. Что там? Кто он, который прячется в темноте? Почему там нет окошек? Ах, я забыл у прудика пучок желтых цветов, Которые собирал для отца. Надо рассказать Ваське. С Васькой я повидался в тот же день. "Кривой? переспросил он, делая страшные глаза. Знаешь что, Не жулик ли? И окошек нет. Там под мостом всегда жулики. Вон отец сказывал, мастера знакомого с корника Обобрали на реке. Огороды, будочников нет. Да ведь там люди ходят. Мало ли. А ночи-то? А может и не жулик. А зачем он там живет? Мало ли. Они хитрые. Может и мастерскую держат. Думают все, что мастерская, а они... И цепи. Это я знаю. Это так устроено. Уж это они опускают что-нибудь в погреб, Уж это всегда. Надо обязательно Драпу сказать." Драп был моим вторым другом. Ему было лет одиннадцать. Он был на целую голову выше Васьки и имел Очень крепкую грудь. По крайней мере, он всегда хвастался своей грудью, Открывал рубаху и кричал: "Бей, на!" Но ни я, ни Васька из страха не смели Ударить. Да, это был настоящий герой, перед которым вся Васькина отвага ничего не стоила. Он мог переплывать какой-то Даниловский пруд, Где, как всем было известно, жил огромный сом, Лазил по шестам на гулянье под Девичьим монастырем и Всегда обыгрывал нас в бабки. "Почему он Драп?" спрашивал я Ваську. "Не знаю. Отец его так прозвал." Потом мне объяснил сам Прохор. Драп явился в мастерскую в рваном драповом пальто с Большого роста, и с тех пор его и стали Называть Драпом. Драпа обязательно надо. Он ловкий, он свою чугунку возьмет. Чугунка Драпа пользовалась великой славой на нашем Дворе. Он чикал ею змей и играл, Как биткой, в бабки. Была суббота. На завтра после обедни решено было Отправиться к загадочному красному дому. Весь вечер мы с Васькой сидели на заднем дворе В большой пустой бочке из-под сахара и поджигали Себя страшными рассказами. После работы мастерской заявился и Драп. "Драп, обожись, что никому не скажешь", начал Васька. У Драпа забегали глаза. "А что? Да вот тебе, ну. Да нет, три раза. Да вот же тебе. Ну что?" Васька рассказал все, прибавив, чего и не было. "Знаю, с важностью сказал Драп. Это живодерка. Бегал я к заказчику за мост и Видел, как лошадь туда вели. Ну вот, живодерка. Живодерка за заставой. Ну, а тут, значит, другая. Трубы нет, значит, не кузница, Должно быть фабрика. А трубы-то нет и окон нет." Дворник Гришка мел двор, поднимал тучи пыли. "Я сейчас спрошу его." "Да стой, дурак, Схватил меня за рукав Васька. Не сказывай, не пустят." "Да я про другое спрошу. Гриша!" "Чего еще? Ну, выходи из бочки-то, замету." "Погоди, что у нас тут жулики-то водятся?" "Где тут? А я-то на что? Они где поглуше, на огородах, там вон. Намедни троих взяли в часть, поймали на барках, На сене, около моста. Ну, выбирайся." Мы вылезли из бочки. "Что? сказал Васька. На огородах. Уж я знаю. Не пойду я, не стоит, Васька." "Струсили?", сказал Драб. "Ладно, я и один сбегаю. Двум смертям не бывать, одной не миновать. Они, если к ним прямо прийти, ничего не сделают, Только в шайку свою заберут. Тогда уж и никогда и не выпустят, я знаю. И никто на квартиру не пустит". "Да", подтвердил и Драб. "Да мы тихо подкрадемся, только посмотреть". Я долго не мог заснуть в ту ночь. Было жутко. Я бы, пожалуй, не пошел, но тогда Драб не Даст мне прохода, непременно будет дразнить: "Барин кошку жарил". Он обещал недавно, что никогда не будет дразнить, Если я влезу на крышу по высоченной пожарной Лестнице. И я после долгих колебаний влез. Но теперь он опять будет дразнить. Я лежал и смотрел на свой угол, где стояла Большая картонная лошадь. Может быть, я уже не увижу ее больше И не буду по вечерам сидеть в кабинете отца. Может быть, я буду разъезжать теперь верхом на Настоящей лошади по огородам ночью. Конечно, я не буду нападать, но... Наутро после обедни, напившись чаю, Поев горячих пирожков, я отпросился в сад. У забора на груде досок уже поджидали Васька и Драб. Васька был в чистой розовой рубахе, Которая даже гремела на нем и пахла ситцем, И на весь двор дудел свистуна, которого я уступил Ему на денек. Драб был тоже одет по-праздничному. На босых ногах у него были опорки, волосы хорошо Смочены квасом и карман пиджака, По праздникам он носил старый окороченный сюртук без Пуговок, сильно отвис. В нем лежала чугунка и торчал уголок ситничка. "Ну, идем, что ли", сказал Драб и плотнее надвинул Картуз. Его отважный вид и яркий день подействовали на меня Ободряюще. А все равно. "Вали через забор", командовал Драб, запихивая в рот Большой кусок ситничка. "А то его дворник в воротах схватит", показал он На меня. "Хошь ситничка?" Милый Драб, он всегда делился с нами печенкой и Ситничком, которые покупал на пятаки заказчиков. И на этот раз он оторвал по куску, сунул Остатки за пазуху и посадил меня на забор. Перебрались, причем Драб, как всегда, прошел, Растопырив руки по верхушке забора, пробежали две Улицы, миновали бани и спустились к огородам. "Здорово здесь", сказал Васька. "Что гвоздей-то в мусоре? Это, что ли?" показал он на красный дом в Конце огородов. "Да. А вот и колодец". Осмотрели колодец. Драб плюхнул туда, и мы слышали, как щелкнуло в Глубине. "Ребята, идет кто-то!" Крикнул Васька. Мы оглянулись. Позади нас от бань спускался человек. "Дай пройти", скомандовал Драб. "Сюда, ребята!" Мы бросились за ним к огромной куче Навоза шагах в десяти от дорожки и присели. Человек приближался. Драб вытащил чугунку и плотнее надвинул картуз. "Он, он, сказал я. Который стоял". Он приближался. Это был высокий старик, немного покачивавшийся, В синем казакине в накидку. На щеке его под закрытым глазом я заметил багровый Шрам. Маленькая серебряная серьга болталась в ухе. "Как у него тут-то?" Многозначительно показал Васька на щеку. "Как его приложили?" "Разве это жулик? Дурачье, шепнул Драб. Вишь, сережка в ухе, солдат. А может, он нарочно?" Великан приближался, размахивая рукой и издавая Губами звуки трубы. Титам тру, титам тру, рассыпься, Молодцы, за камни, за кусты, под вообще тру, Титам тру. Барабаны, бей тревогу, Сражайся со врагом. Барабан забил тревогу. Пушки грянули. Уру! "Здорово поет", сказал Васька. "А может это он нарочно?" Мы следили, как великан поднялся по лестнице, Отпер дверь и вошел. "Жарь, ребята, скомандовал Драб, пока не вышел". Песня на нас подействовала ободряюще. Мы выскочили из-за кучи и забежали за красный дом К прудику. "Вот здесь", показал я на дверь. Васька Драб прильнули к щелям. Я сторожил окошко, но оно, как и вчера, было Закрыто. "Машина какая-то, сказал Драб. Что-то из земли вытаскивают". Вверху что-то глухо стукнуло в потолок, И вслед за тем мы услыхали сиплый голос его. "Чего в чужую манерку-то лазишь? Дан тебе паек и жри, безногая команда. Смотри ты у меня. А ты чего выставилась? Чего на мне написано, что ль? Знай свою плепорцию. Вон Гбашлюк знает. Ишь, ишь, хищная ты какая. Ведь это что такое?" "Это он слышит меня", шепнул Васька. "А интересно!" "Тс!" Остановил Драб. Друзья вы мои распрекрасные, Прощай, сахарная! Крышка тебе по всей твоей жизни и конец. А ты не плачь. Что ты будешь делать-то, Ежели перемен судьбы? Иди смело, все принимай. Вон Гбашлюк молодчина, ему хоть сейчас военная Косточка. Гремит трубы, барабаны, Знамен весь по ветру, мундир Нахимова надевает. Ты что же за ух меня сосешь, подлец, а? И мог ли, но в жага гляди в последний Раз. Прощайте, братцы, пора нам в путь, последний Путь. Стало тихо. Теперь и я понимал, что наверху жил солдат. Васька все еще колебался. Драб сделал нам знак, чтобы мы стояли смирно, А сам, вскинув опорки, чтобы не громыхать, Стал подниматься по лестнице. Он делал очень большие шаги, останавливался и Слушал. Мы ждали Сиплый голос стал снова что-то напевать. Мягко фыркнула лошадь. Драп уже подобрался к двери, стал за притолку, Вытянул голову и заглянул. Потом вдруг откинулся назад, вытянулся за притолокой И поднял руки. Строил гримасы и махал нам. "Колеса!" прошептал он, нагибаясь к нам и взмахивая Руками, "Иди!" Мы осторожно ступили на первые бревнышки помоста, Как вдруг произошло что-то невероятное. Мы так и сели. Огромная рука, в этот момент она показалась Огромной, быстро выставилась из-за двери, Схватила Драпа поперек живота и увлекла. Раздался крик Драпа и дикий хохот. У меня волосы зашевелились на голове. Васька уже был за углом, а я так и Замер на лестнице. "Дяденька!" Услыхали мы пронзительный крик бесстрашного Драпа, "Пусти, дяденька!" "Спущу, спущу. Ха, так это ты у меня голубей таскаешь, А? За голубями?" "Ай, дяденька, ей богу, не вру!" Ревел Драп. "Мы так!" "Лезь в бадью, лезь, спущу в тартарары." Драп погибал. "Кто ты такой есть? Знаешь ты, что я с Тебя сейчас сделаю, а? Кто ты такой?" "Я, дяденька, Драп." "Драп? Сукно трико Драп. Говори, как звать, чтоб помнить." Мы услыхали топот. Должно быть, он напал на Драпа. "Куда, бесенок? Сорвешься, в колодец валишься, подлец ты этакий. Бах там, бах, слезай щас." "Отпускай лучше," крикнул Васька. "Отпускай, я за будочнико побегу. Слышишь?" "Ах, подлецы," раздался сиплый голос, И в дверях показался он. "Ошалели вы, что ли, дурачье? Шутки не понимают. Иди, не бойся." В этот момент из-под руки старика стрелой выскочил Драп и прямо со второй площадки ринулся вниз. "Ай, головорез, шут, голову чуть не свернул!" "Вали его," крикнул Драп, "хватай ком сухого Навоза." "Да ты одурел, тьфу! Вы ежели честь смотреть пришли, так и говори, а Не то чтоб скандалить. Брось!" Драп бросил ком. "Испугал. Там у него наворочено то всего страсть. Голубей что, утопить хотел. Там и дна не видно." "Ха," покатывался старик, Ворочая одним глазом. "Дураки, дураки. Ну иди, не бойся." "Машина у него там, лошади. Ну иди, что ли, не бойся." "Да, иди. А может, у тебя там... Может, ты нас заманиваешь?" Сказал Васька. "Чего? Заманиваешь?" "А может, ты--может, У тебя там жулики?" "Ступай вон! крикнул кривой человек. Раз ты такой, безобразие, нет вам ничего." И скрылся. "Он нарочно," сказал Васька. "А ты заорал." "А, как клещами схватил сразу, Как подкрался." "Дяденька! крикнул Васька. А, дяденька?" Старик вышел. "Ты не пужай. Нам бы машину посмотреть. Вот ему хочется," указал Васька на меня. Кривой взглянул на меня, за ним и Васька с Драпом. Видя, что на меня устремлено все внимание, я и Сам оглядел себя. На мне был чистенький костюмчик, лаковые сапожки и, Как я знал, синяя шапочка с якорьками. "У них есть дом," продолжал Васька, очевидно, желая Расположить Кривого в мою пользу. "А у меня нет," усмехнулся Кривой. "О, какие хоромы!" "У него две лошади," Продолжал Васька перечислять мое могущество. "О, а у меня четыре." "У него баня и сто кур." Должно быть, сто кур произвели сильное впечатление На Кривого. Он свесился и внимательно одним глазом оглядел нас. "Да вы сами-то откуда?" Спросил он. "С его двора." Васька назвал мою фамилию. И тут произошло совершенно неожиданное. Кривой выпрямился и торжественно снял шапку. "Так вот кто пришел. Сам молодой хозяин. Хозяин пришел. Пожалуйте, пожалуйте сюда. Здравия желаем. Пожалуйте. Глядите, у меня тут вся механика." Он спустился к нам и взял меня за руку. Я смотрел, ничего не понимая. Я здесь хозяин? И Драп, и Васька смотрели на меня и на Кривого. "А вы чего глаза пучите? Ведь это их водокачка. В бане воду подает." У меня сильно билось сердце. Этот таинственный дом, эти лошади, Колеса и цепи, этот Кривой оказались связанными со Мной? Это было мое? И я, Я был здесь каким-то хозяином? И все таинственное и такое заманчивое разлетелось. И Кривой, который теперь осторожно вел меня за руку По помосту, был уже просто старый человек, От которого сильно пахло дегтем и навозом. Я хорошо видел его закрытый глаз и другой, Которым он добродушно смотрел на меня. Драп и Васька шли за ним. "Вон что," шепотом говорил Драп. "Водокачка." "Вот пожалуйте," говорил Кривой, "все мое правление. Садитесь на стульчик." Он смахнул рукавом с толстого чурбашка сор, Взял меня за плечи и посадил. "Очень даже на папашеньку похожи. Видите, как у нас здесь все налажено. Это водокачка-с. Я при ней водолив-с. У вашего папашеньки служу. Они меня приспособили по случаю моей старости и Глаза. Мне бы теперь на паперти стоять, А они меня приспособили, дай им Бог здоровья. Ты, говорит Сидор, живи у меня по случаю, Как ты служил верой и правдой, кровь свою проливал. И как захочешь, я тебя всегда в богадельню определю. А я говорю: я хочу сам себе прокормление иметь. И дайте мне какое служение, работы. Они смеются и говорят: дуракам закон не писан. Служи водоливом, а за мной считай угол по самый День смерти. Слыхали про Сидора-то Кривого? Это я самый-с и есть." Он стоял передо мной, склонив голову набок, И смотрел. И Драп, и Васька смотрели. Их приятель так неожиданно оказался таким Могущественным. Чувство стыдливого замешательства испытывал я. Я, такой маленький и слабый, оказался хозяином Всего, что было кругом: колес и цепей, Лошадей, которые мирно пожевывали в стойлах, Сотен голубей, рядками сидевших на стропилах, И этого большого человека, который всем управляет Здесь и так бережно и ласково относится ко мне. "Вот с лошадки. Эй вы, Губашлёв, Стальная!" "Стальная? Где Стальная? А вот-с, серенькая-то она самая-с. Уж ли узнали? Ну, иди". Он хлопнул Стальную по крупу, вывел из стойла и Поставил головой на меня. Стальная. Вот нам где пришлось встретиться. Столько слез пролил я год назад, когда ее уводили От нас. Цыган уводил ее. Она, бывало, возила детей кататься, как старая и Смирная лошадка. "Заложить Стальную!" Я, кажется, еще и сейчас слышу этот далекий теперь Голос отца. Но она стала слепнуть и натыкаться на фонарные Столбы, и цыган обменял ее на ворончика, Получив еще придачи. Пропала Стальная. И вот теперь снова была передо мной она, Повислая, с красными воспаленными глазами и сильно Вздутым животом, задней ногой, обернутой в грязную Тряпку. Вот где привела судьба встретиться. Но она была все того же мышиного цвета с Черным клеймом на левой задней ноге у крупа. "Узнали-с? Опять у нас. Пал у нас гнедой на водокачке, и пошел я Смотреть на конную. Она там. Цыган-то ее всучил извозчику. Она, конечно, ему не подошла, ну и попала на Конную. Мы и купили. Тут ей теперь самое настоящее место".