Светлая страница, Чт. 2

Я не понимала, почему ей было тут место, Но я был рад, что она опять у нас, Милая, стальная. Я потрепал ее по губам, она потянула носом и Взметнула мордой. Признала. Лошадь уж всегда признает. Мне и самому показалось, что она признала меня. Она обнюхивала мои руки, Она всматривалась мутными глазами, медленно поднимая Волосатые веки. И было грустно, Какая она обвислая вся, Старая. "Последний ей здесь этап", сказал Сидор. Всем им. Покружатся, А потом на живодерку, в чистую отставку выйдут. И он начал показывать нам всех поочередно. Лошади, Какие лошади! Этот будет Губошлеп. Все зубы съел. Был мерин Гнет, Теперь шерсти на нем нет. Ходит в сапожки, ножки что сошки, А сам Губошлеп. Вот какой красавец кавалер. На правой ноге у него была намотанная из сена И рогожи огромная култышка. Весь он был точно изъеден молью, и в потертых Местах виднелись розоватые пятна кожи. Понурый стоял он перед нами и жевал обвислыми Губами. Самое теперь настоящее имя ему Губошлеп. Была лошадь военная, теперь, как и я, Калека, проживает два века. Ну, слушай! Он приложил ладонь ко рту и затрубил. Ти-там, тру-ту-ту, ти-та-та, тру-ту-ту. Губошлеп заостриг ушами и поднял голову. Губы подобрались, и глаза как-то тревожно, Печально осматривали нас. Он точно искал чего-то. Не забыл команды. На Турк ходил, самые Балканы переходил, Себе ногу повредил. Ваш папаша его за диковинку купили, На водокачку в богадельню определили. Ничего, конь крепкий. Сидор говорил очень складно, посмеиваясь, Но никто из нас не смеялся. Мы смотрели на невиданных лошадей. Так-то, животинки мои, живешь не с кем покалякать, Помрешь некому будет поплакать. Вот у нас с ними компания, они все понимают. А это вот, вот те на, голая спина. Был конь-огонь, теперь поводу ходит. Он вывел из стоила худую высокую лошадь. Были видны ребра, сильно выдавались ключицы с Впадинами и острый хребет, на котором можно было Пересчитать все позвонки. Сытая лошадка, как на конные вывели ее, Да как папашенька-то ваш, поглядели на нее, Да и говорят: "Вот те на, одна-то кость." Ну, я так ее и зову. А бывало, Васькой звали. Старательная на овес, только ноги волочит, Помирать не хочет. А вот и четвертая, Сахарная, потому сахар у меня крала. Как крала? А очень хитрая была из себя. Давно было. Забралась ко мне в каморку, Мордой дверь с крючка сшибла, да прям в сахар. На полочке у меня лежал, весь пакет сожрала. Так я ее с той поры Сахарной и зову. Сахарная была коротенькая рыжая лошадка с маленькой Мордочкой. Ее плечи были сильно побиты, С болячками, в пластырях. Она стояла перед нами, низко опустив голову, И даже как будто покачивалась. Этой всякий срок вышел. Прощай, Сахарная. Теперь на сапоги. Как на сапоги? На живодерку. А там, конечно, не погладят. Так-то, молодой хозяин, прошла весь свой круг жизни. Сахарная стояла, покачивая головой, как будто Слушала и хотела сказать, что она понимает, О чем говорит Сидор. Ей жалко тебе, старуха, а нет никакой возможности, Предел судьбы. Жалко, сказал я. Сидор, Не надо ее на живодерку. Не надо. Уже продали. Завтра коновал придет. Ешь, Сахарная, напоследок, отведи душеньку. Он отвел ее в стойло и подсыпал овса. Дяденька, А там уж ее пристукнут? Спросил Васька. На перин положат, блинами будут кормить, Хмуро сказал Сидор. Сахарная стояла тихо, поставив задние копыта на Ребро, Как будто и стоять-то ей было уже не под Силу, и качала головой в кормушке. Я зашел ближе. Что она делала? Она, должно быть, уже не могла есть. Набирала овес, медленно шевелила губами, А овес сыпался назад в кормушку. Она заметила меня и скосила глаз. Я осторожно погладил ее по влажным губам. Тогда она затрясла головой и повернулась ко мне. Смотрела. Теперь, пожалуй, иди, баринок, всю фабрику мою Смотреть. Сидор, Вы вот что, Ее не надо на живодерку. Смотрите, Она, должно быть, плачет. Все они плачут. Я-то уж их вот как знаю, Все-то их жилки знаю. Круглый год тут с ними, как сверчок сижу. Вот эта самая-то Сахарная-то пять годов со мной тут, Так весь ее характер знаю. И вот как, бывало, остановишь всю эту машину и Пойдешь спать, Они, значит, после работы-то едят. И вот как ночью проснешься и слышишь. Что слышишь? А все, Как они будто промеж себя разговор какой у них Сидор присел на другой обрубок и закурил трубку. Она у него была старая, закопченная, С медной откидывающейся решеточной крышечкой. Да. И вот, стало быть, перво-наперво это вот Стальная. Весело так: Это уж всегда начинает. И так это ней к концу жалостливо. Да. Ну а--непонятно. Так будто это: "Жила я, говорит, Стало быть, в хорошей жизни И возила хорошую публику. И была у меня, скажем, сбруя вся как из Золота. И ел я, значит, самый первый сорт. А теперь мне, значит, вышел перемен судьбы ужасной, И я на водокачке". И потом опять так: Будто меня кличет: "Сииидор!" Ну, конечно, крикнешь: "Эй, черт, Не ори!" Ну и замолчит. Они меня уважают, плохого не видали. Мы трое смотрели на Сидора во все глаза. Лошади тихо, тихо жевали. Ну а еще как? Ну, а потом сейчас этот Губошлеп, слышно, Как губами: чвак, чвак, и сейчас ногой бум, Бум об пол. У него дух военный, Вот шпорами. Приснится ему, конечно, Как он на поле битвы и, может быть, видит Страшное кровопролитие, игру, трубу. Ну и вспоминает. И сейчас ногой, будто скачет на врага. Да. Голубок сорвался с тропил и, звеня крыльями, Вылетел в открытую дверь. За ним еще. Тихо было. Драб сидел, разинув рот. Васька стоял у стойла и поглядывал на лошадей. Хорошо-с, продолжал Сидор. Поговорят и затихнут. Только вода капает, Сверчки отзываются, А там вон в колодце булькает что-то. Что булькает? Неизвестно, булькает. И вот опять слышу я, этот самый Губошлеп вздыхать Начнет. Тяжело, как будто в гору идет. У него, конечно, внутри боль, кровь больная в нем Ходит. Ну и больно ему. И тяжело, конечно, после такой парадной жизни и на Водокачку по кругу ходить. Потом, значит, черед за этой, указал Сидор на Вот-те На, начнет чесаться, плечи у ней болят. Чешется и хнычет. Тяжко ей, плечи болят, а ты хомут надевай и В работу становись. Чихает она, конечно. А может, и хнычет. А Сахарная? Спросил Васька. Ты погоди, дай сказать. Сахарная. Много ты понимаешь. Да. И вот похнычет, похнычет. Даже неприятно слушать. А эта уж опосля всех, Сахарная-то, шептаться начинает. А Стальная-то: А Губошлеп: бум, бум, бум. Всех опять подымает, растревожит. А я лежу и все, конечно, понимаю. Ну и пойдешь им овсеца подсыпать. Возьмешь фонарик, притихнут все. Стоят это, будто спят, А на глазах-то Мокреть мокро. Да. Ну а теперь Покажу вам всю механику. Какая огромная механика! Мы все взирали на Сидора как на существо из Другого мира. Уж я вам ее в дело приведу. Виднее будет. Ну-ка, господин Губошлеп, пожалуйте в строй. Марш! А в компанию ему прихватим Стальную. Он поискал глазами. Сама их пора. Он вывел лошадей из стойл и поставил их на Круглый бревенчатый помост, посредине которого стоял Высокий толстый столб. Вот-те На и Сахарная повернули головы и смотрели. Сидор надел на лошадей хомуты, накинул на кольца Хомутов крючки с прикрепленными к ним ремнями, К концам которых были привязаны палки с толстыми Крючьями, и зацепил этими крючьями за крюки на Концах бревен, вделанных в высокий столб. Лошади стояли, покорно опустив головы. Теперь мы им глаза завяжем. Зачем же глаза завязывать? Обязательно. Кружить они будут. Так вот, чтобы головы-то у них не закружились, А то упадут. Ну-с, Теперь пошла машина. Эгей! Он свистнул. Лошади подались вперед, согнув шеи и вытянув ноги. Хомута врезались в плечи, скрипнуло, Треснуло где-то наверху громыхнуло. Затряслась водокачка. Забили глухо копыта по навозному выбитому помосту, И толстый столб стал медленно поворачиваться. Вот. Теперь глянь-ка на этом столбу вверху колесо Поворачивается, видать? Видать, повторили мы трое. Тааакс. А на том колесе вставлена дубовая решетка, Как все равно решетчатый барабан. Видать? Вот. А вон лежит круглая балка, и на ней, Значит, тоже колесо барабан, а на барабане клинья Дубовые, кулаки. Видать? Видать. И вот эти кулаки как раз друг за дружкой В решетку попадают. Она вертится, цепляет за кулаки и то колесо Поворачивает. Тот, значит, столб лежачий поворачивает. Теперь сюда идем. Вон он, конец этого столба, Где лежит, а на нем самое большое колесо, Водяной называется. А на нем цепи железные. Видать? Вот. А на цепях бадьи, короба. Теперь, стало быть, колесо водяное вертится, А цепь петлями за кулаки на нем цепляется и Кружится цепь, стало быть. С этого боку вниз на ней ползут пустые короба. Как доползут до самого низу, где вода в громадной Ванне стоит, зачерпнут и уж по этой стороне вверх Идти начинают. Вон она ползет бадьята полная, полная, плещет даже, А за ней пониже вон еще выползает, а там Еще. Вон доползла до самого доверху, Валиться начинает на колесо, а вода из нее хлещет. А куда хлещет? В корыто вон под колесом. Вот оно. Оттуда по желобу в бак бежит. Вон он на столбах стоит. Там в ведер тыщ пять воды, а уж из Бака по трубе в земле туда подает к баням. Махнул Сидор рукой в сторону огородов. Вот все и устроено. Вот они цепи, короба, и колеса. И как все просто. Да, теперь все казалось таким простым. И уж не это теперь занимало меня. Остановлю я, и все кончится. Нет воды. Значит, я здесь самый главный гвоздь. Вот и качаем животинками. Отдохнем часок, другой и опять. Так всю жизнь и будем качать. Эй, милая! Будя, закачались. Он даже не сказал "Тфру". Лошади понимали его голос. Они остановились сразу тяжело дышали. "Трудно, сказал Сидор, от того и калеки все, И тихие оне. Сюда попала, пропала, Как покружится, уж никуда ей дороги нет. Уж у ней в голове того, покрутил он пальцами, Ходит все, Даже и тошнит иной раз. И за все ее старания ей капут. Откачает последний годок и на живодерку. Вот какая им планида судьбы. Эх ты, Сахарная! И будет от тебя завтра один прах земли". Мы молчали. Сидор отпряг лошадей, Вытер потные плечи сеном и отвел их в стойло. Они шли с трудом, покачиваясь. Должно быть, у них кружилась голова. Я смотрел на Сахарную, Она все так же трясла головой в кормушке. Голубок звонко затрепетал крыльями и опустился ей на Спину. Старый Губошлеп, он стоял рядом с ней, Через перегородку опустил ей на шею свою мягкую Морду. "Друзья, сказал Сидор, никогда не погрызутся, А то лизать начнет. Стоит дурачок и лижет, а она только щурится. Знаю я их очень хорошо, Потому я в кавалерии служил и мне даже вот Здесь печать приложили, и глаз пулей вырвало. Здорово поцеловала. Хе." И Сидор долго рассказывал нам, как он защищал Севастополь, как ему на глазах самого Нахимова Вырвало глаз и как ему пожимали руку генералы. Он стоял перед нами во весь рост. Теперь он не был страшен, и все мы смотрели На него как на героя. А еще час назад... Голубок тихо расхаживал по спине Сахарной. Милый Голубок. Ее завтра возьмут? Сидор, возьмут ее завтра? Ничего не поделаешь. Принесет три целковых и поведет. Порвались они, три целковых-то. Разве мне не жалко? Да я с ними как с людьми живу. Только они у меня и есть. Он отвернулся к двери и стоял, насвистывая что-то. Какие три целковых? За шкуру. Так уж заведено. Ваш папашенька изволили положить. Коновал лошадь возьмет, а мне за ее, значит, Шкуру три рублика. Драб исподлобья смотрел на Сидора. И Васька смотрел. Чего они так смотрят? Было тихо на водокачке. Голуби иногда срывались и, позванивая крыльями, Перелетали к лошадям и рылись в кормушках. Значит, и всех их так? И Губошлепа, И Стальную, думал я. "Рад он, шепнул мне Драб, получит три целковых." Его глаза блеснули под насупленными бровями, И в них я узнал знакомое выражение, с каким, Бывало, он налетал на мальчишек в драках. "Так-то, молодой хозяин, сказал Сидор, раскуривая Трубочку. Так и жизнь человеческая. Кружишься, кружишься, а потом. Только, конечно, у нас отрада есть. Хозяин у нас есть, самый главный хозяин. Он каждого приютит и обласкает. Да, Он не скажет, что пошел, мол, вон такой-сякой. Вот тебе пачпорт. У него даже и с самым последним человеком, Даже с жуликом и еще чего хуже, будет хороший Разговор." Драб спросил хрипло: "Где ж такой хозяин живет?" "Должен знать самого главного хозяина. А кто сказал: „Придите ко мне все труждающиеся, И я вас всех успокою." Ну, Не слыхал?" "Нет, сказал Драб. "И ты не слыхал?" Спросил Сидор Ваську. "Не, задумчиво потянул Васька. "Ну, баринок-то знает. Молодой хозяин должен знать. Ужели не знаете? Как же это так?" И я не знал. Мне было стыдно, что я не знал того, что Знал Сидор. "Господь Бог Иисус Христос, Сказал мне Сидор. Он наш главный хозяин. Он не посмотрит, что у тебя там руки в Навозе, что Сидор с лошадьми живет. У него это без значения. А как придет Сидору конец, он сейчас и скажет: "А ну-ка, Сидор Кривой, поди ко мне. Ты утруждался, вот тебе за это успокоение. У нас есть, стало быть, отрада". Да, А у Животинки того нет. В утруждении болях к ей сейчас коновал приходит, И разговора никакого. "А может, и им", сказал Васька. "Много ты знаешь. Говорят тебе, Что ничего. Лошадь, али там что еще, это уж нам представлено. Значит, вся земля и мы, стало быть, над всем За хозяев. Ну, мы, значит..." Стальная заржала. Губошлеп вздрогнул, поднял голову и пожевал губами. Вспорхнули голуби. Этот крик стальной показался мне печальным, Жалующимся. Сахарная стояла, как и раньше, покачивая головой в Кормушке. "А что она сейчас сказала?" Спросил Васька Сидора. "У них свой разговор. А только, конечно, сказала". "А ты знаешь?" спросил Васька. "Знаю. Они все, значит, Ее жалеют. Сахарную". Он взял сахарную и перевел к кормушке стальной. Сахарная покорно всунула голову в кормушку. И мы увидели, как стальная отстранилась и тихо Фыркнула. "Видал? Кушай, значит, напоследок. Уж насмотрелся я на них. Да вот водил я прошлым летом на травку за Водокачку. На денек, бывало, отведешь. Может, она и покрепчает с травки-то. Так что же? Заскучали эти-то. Стоят, да оглядываются. Куда, мол, подевалась? Такую ржу подняли. А вот, значит, как коновал завтра придет, Биться начнут". "Как биться?" "Биться. Чуют на нем кровь, потому он лошадей бьет на Живодерке. Ну и почнут копытами стучать, сердиться". "Не давай ее", шепнул мне Драп, И опять блеснули его глаза. "Не давай. Ты хозяин, твоя лошадь". Я стоял, не зная, что мне делать. Да, я был тут молодой хозяин, жалел сахарную. Она выставила голову и смотрела в землю, Точно раздумывала о чем-то. Впалые бока ее тяжело ходили. "Сидор, просительно начал я, чувствуя, Как у меня сжимает в горле. Сидор". "Чего изволите?" "Ее надо Оставить". "Да как же это можно? Сказал он, улыбаясь. Папашенька не виляц. Ее и ставить-то некуда. А завтра новые приведут". "Ты ее спрячь. Ее можно вниз поставить, туда". Она смотрела на нас, я видел. Она понимала все, я это чувствовал. Она смотрела на меня, на своего хозяина, И я ничего не мог сделать. Драп стоял около нее и задумчиво гладил по отвислым Влажным губам. "Плачет, крикнул Васька. Ей богу, плачет, течет". "Уж я знаю, говорил Сидор, выколачивая сапог трубку. У ней теперь на сердце-то жуть. А солнышко-то как любят. У меня солнышко в заднее окошко видать, как садится К вечеру, и бьет оно тогда прямо к стойлам. И как ударит сюда, они сейчас головы-то и повернут, И гляяят". Сахарная плакала. Плакала беззвучно. Из воспаленных глаз из-под волосатых век тянулись Мутные струйки и собирались во впадинах морды. "Сидор, голубчик, Ты скажи, что коновал увел ее. Я потом папашу попрошу". Васька и Драп стояли рядом, плечо к плечу, Выжидая. "Сидор, Я тебе сахару принесу. Сидор". "Господин баринок, да мне бы, верьте душе, Самому бы легче было. Но ничего не могу. Я должен приказание исполнять. Дисциплина. Ведь меня тогда приказчик Василь Василь в шею Выгонит. Вы-то подумайте. Я знаю, что ночь не усну. На сердце слеза кипит, а не могу". "Ему денег жалко, шипел сзади Драп. Вали, ты здесь хозяин". "Я хочу, Сидор, крикнул я. Я хозяин. Сведи ее вниз, пожалуйста. У меня есть на голубей. У меня больше рубля есть, Сидор. Я тебе отдам". "Мы тебе костей насобираем, Гвоздей", вмешался Васька. "Не могу, коротко сказал Сидор. Говорите с папашенькой. Не могу". Ничто не действовало. Сахарная уже отвернулась от нас и стояла понуро. Уже давно пора было уходить нам. Меня, конечно, разыскивали по соседним дворам. Помню, мы все трое подошли к Сахарной, Прощались. Маленькая надежда еще была. Может быть, отец позволит. Но если его нет дома? Иногда и по воскресеньям он ездил куда-то по делам В своем шарабане возвращался поздно. А завтра раным-рано все уж будет кончено. Последний раз взглянули мы на приговоренную к Смерти. "Осерчали, молодой хозяин, грустно сказал Сидор. Не моя воля". Когда мы выходили на помост, солнце било в глаза, И травка под водокачкой была яркая-яркая, И золотые цветы были так прекрасны. Так светло было кругом, так пышно дремали под Солнцем зеленые ветлы на откосе. Тихие облачка недвижно стояли в небе. И было так тяжело на душе. Сидор стоял в дверях, И хмуро было его лицо с ярким шрамом. Мы вяло брели по огородам. Уже не было утренней захватывающей радости и Ожидания таинственного. Что там? Что там теперь, это было уже известно. Васька было пригласил Драпа и меня порыться в Мусоре, но Дrap только отмахнулся, Шел и грыз ногти. А я? Я думал об отце. Когда мы подошли к воротам, дворник уже сообщил, Покачивая головой, что меня часа два искали по всем Улицам и что мне теперь попадет. "Проси отца", настойчиво сказал Дrap. "А папаша дома?" "Никак нет-с. Уехали верхом в Новый Иерусалим". "Это далеко?" "Сказывали, верст сорок. Обедать давно сели. Серчают на вас там". Отец уехал. Верст сорок. Дrap вывертом пустил камень в воробья, Но промахнулся, и со звоном посыпались стекла старой Галерейки. "Я тебе все уши оборву", Кричал дворник, пускаясь за Драпом. Я услыхал только топот ног по крыше сарая и Грозный крик дворника. День прошел вяло. В кабинете отца темно. Отец, должно быть, приедет только ночью. Я ходил из угла в угол ждал, думая все Об одном: если бы приехал отец. Спать, спать. Я покорно бреду в детскую И задерживаюсь в темной передней. Что это? Через открытое окно я слышу голос: "Воды отнюдь не Давать, да хорошенько проводить". Отец. Он вернулся. Я уже слышу его быстрые шаги, уже хлопает дверь. Нет, теперь-то я не пойду спать. Сегодня воскресенье, я знаю, что буду сидеть в Кабинете долго, долго. Отец меня никогда не прогонит. Вот его свежий, веселый голос в столовой. Вот он говорит, чтобы зажгли в кабинете лампу. "Ничего, не устал", отвечает он на чей-то вопрос и Идет в кабинет. Я слышу, как со звоном высыпаются Деньги и начинают пощелкивать счеты. К нему, к нему. Я проскальзываю в темный коридор, Тихо вхожу в кабинет и усаживаюсь на большой Клеенчатый диван. Здесь так хорошо, Тихо, тихо сидеть в полутемном уголке, Прислонясь горячей щекой к холодящей клеенке дивана. Отец сидит за письменным столом, горит лампа. Я слышу только короткий знакомый стук отсчитываемых Монет. Чок, чок, чок. На столе груда медных денег, с краю счеты. Пальцы отца ставят все новые и новые кучки медяков. Я знаю хорошо. Вон самые крупные идут ряд за Рядом, как домики с трубами. Это пятаки. Четыре столбика по десяти пятаков и Пятый сверху. Отец считает: два с полтиной да еще Два с полтиной, откладывает на счеты. И мне слышится, как и костяшки, как будто повторяют За ним: чик, чик, два с полтиной. Вот маленькие тройчатки, кучки трехкопеечных, Еще дальше совсем маленькие семитки по две копейки. Много-много денег. Отец мне кажется самым богатым Человеком. Каждое воскресенье он сидит вечером в кабинете и Пощелкивает на счетах, складывает медные деньги в Серенькие мешочки и потом отшвыривает эти мешочки с Тупым звуком на пол в уголочек. Эти мешочки приносит к нему толстый приказчик Василь Васильевич. У этого Василия Васильевича какие-то Странные глаза. Стоя в дверях кабинета, он всегда говорит с отцом, Одним глазом пристально смотрит на меня. А если заговорит со мной, то этот глаз начинает Глядеть вбок. Говоря с отцом, Василь Васильевич Переминается с ноги на ногу, очень тихо сморкается в Красный платок. Голос его становится совсем тонким, Так что я даже боюсь, что у него горло Тоже сделается тонким и перервется. Он, очевидно, не любит или не умеет говорить, Потому что всегда почти повторяет только одно: "Будьте покойны-с, понимаю-с". При этом у него выходит: "Будькойны-с и пынас". Я знаю, что отец любит, чтобы я сидел на Диване в уголку. Он всегда, бывало, Кликнет: "Эй, капитан, лезь на свое место". Иногда, постучав на счетах, он обернется, взглянет На меня, кивнет головой, подмигнет и опять начинает Считать. И дремлется мне, и тихо, И тепло на душе. Я сижу, а он считает И иногда спрашивает: "Ну как наши дела? Два с полтиной да полтора. Ну скажи, что хорошенького, а? Двадцать один, сорок два. На коленках не стоял?" "Нет. А сегодня мне Гриша песенку новую спел". "Ага, ну-ка. Сто сорок пять да тридцать четыре. А, ну-ну". "А вот так: анки-дранки, Девер, друг, тибер, фабер, тибер, фук, а не драни Ветер сани и ни-ни, ни-ни, ни ам". "Так хорошо, спутал ты меня". "Папаша, А я сегодня на водокачке был". У меня захватывает в груди. Я буду просить сейчас, он сделает. А вдруг? Вдруг он скажет, как говорит иногда: "Да не твое Дело". "Мы с Васькой были и Дrap". "Что еще? Какой Дrap?" "А мальчик у сапожника". "Да погоди ты, опять все перепутал. И что ты, братец, лезешь с пустяками? Сиди и молчи". Я долго-долго смотрел в одну точку на склоненную Голову отца с прядью волос надо лбом. Я щурю глаза, и голова его делается Маленькой-маленькой, начинает уходить дальше, Дальше, дремлется. И вдруг перед глазами выдвигаются лошадиные морды. Я вздрагиваю, открываю глаза. "Папаша, едва выговариваю я, Папаша, Сахарную завтра". "Сиди смирно". Я так ясно вижу, как завтра огромный коновал, Страшный, с зверским лицом разбойника, Приходит к Сидору. Он накидывает петлю и тянет Сахарную в дверь водокачки. Она упирается, но Сидор выталкивает ее. Смотрит лошадь, и голуби бьются под крышей. Они вылетают из двери и кружатся в воздухе, А коновал уже ведет Сахарную по огородам. Она не может идти, у ней кружится голова, Она ничего не видит, а коновал тянет и тянет. Он нагнул голову и не замечает, как Васька Дrap Подкрадываются с боков. А я с луком и стрелами выскакиваю из-за кучи Навозу. У Дrapa чугунка, мы отбиваем Сахарную. Коновал гонится, но у него очень тяжелые сапоги, И мы несемся во весь дух. И Сахарная, конечно, понимает, в чем дело, И напрягает последние силы. Гришка помогает нам запереть ворота. Тут мысли мои обрываются. Я вздрагиваю. Отец уже два раза кликнул меня. "Заснул, что ли? Ну иди получай". Но мне совсем невесело. Бывало, я всегда с нетерпением ждал этого, Срывался с места и смотрел, сколько осталось. Все копейки с целых рублей шли в мою глиняную Копилку на разные разности. "Счастья тебе сегодня. Восемьдесят семь копеек. Ты что это, поросенок? Голова болит, а?" Он взял меня двумя пальцами за щеку и притянул.