Светлая страница, Чт. 3

Милые родные глаза. Они давно уже закрылись. Они не видели, как поросенок ходил в гимназию. Они не видели, с какой тоской смотрел этот поросенок На милые, ушедшие черты. Родные руки. Их нет, И никто не притянет за щеку и не скажет: "А, ты что?" И не посмотрит так. Ты что закис, а? Ласковый ли голос или этот добрый, заглядывающий в Душу взгляд? Не веселое ли впечатление утра, Не знаю. Я заплакал. Стиснуло в горле зажгло в глазах. Я припал к его груди горячей щекой, к холодной Цепочке часов. Пуговка жилета давила мне в висок, Но я не мог оторваться. Мои пальцы сжимали руку отца, я тискался ближе и Ближе к нему, теснее к его груди. И то, что я плакал, и то, что так Хорошо было плакать на родной груди сжимать эту Руку, которая всегда, всегда ласкала меня, Единственная рука, Все это больше и больше давало волю слезам. Впервые в тот вечер в полутемном кабинете Почувствовал я великую силу тихих детских слез. И позже плакал я, Но как тогда я никогда не плакал И не заплачу больше. "Дурашка, услышал я тревожный голос. Что с тобой, дурачок? Обидел кто?" Он был простой души мой отец. Он ничего не понимал в тонкостях душевной жизни. Он был мягок сердцем, мой простой отец. Он был чуткий и добрый человек. "Эээ, рева, говорил он, трогая пальцем мои мокрые Щеки, размазывая по лицу слезы. Дождь пошел. Да ты что же это?" Он подхватил меня под мышки и поднял высоко, Высоко к потолку и опустил сразу. "Ну, садись, садись ты, братец мой, Сюда на колени и выкладывай. Ну, кто обидел?" Я еще не мог говорить. Я только замотал головой и спрятал лицо под его Руку. Он ущипнул меня за щеку. "Ну что дуришь, мальчишка, ревешь, Мальчонка." Он притиснул мою голову локтем. "Ну, говори. Ну, живо, задушу." Когда я плакал, жался к нему и чувствовал идущую От него на меня ласкающую теплоту, я ни о Чем не думал. Так хорошо было. Но его тревожный голос нашел в моей душе тревожное, И я сказал: "Сахарная, Ее на живодерку". Он отнял руку. "Сахарная? Какая еще сахарная? Что ты говоришь?" "Лошадь на водокачке. Сидор говорил." Он поднял голову и посмотрел на меня. "Та, та, та, та. Да вон что." Глядел на меня долгим, задумавшимся взглядом. "Жалко? спросил он серьезно. Жалко. Как он сказал? Снова вешним дождем брызнули слезы. Да, да. Я сполз его колен, я прижимался лицом К его ноге, а рука цепляла часовую цепочку. Он поднялся и стал ходить по кабинету, Толкнул ногой мешочек с медикаментами, ходил, Насвистывая любимую песенку: "Вот барка с хлебом Небольшая, кули и голуби на ней, И рыбаков большая стая уныло ловит пескарей." Я стоял у стола и смотрел. Я ждал. Вдруг он оборвал песенку, знакомым резким жестом Ладонью распахнул дверь и крикнул: "Позвать ко мне Василь Василича!" И я услыхал, Как в дальних комнатах повторил голос: "Василь Василича наверх!" Отец продолжал ходить и насвистывать, Взглядывал на меня, посмеиваясь в усы. "Чего изволите?" Неслышно по ковру из темноты Выдвинулся Василь Василич, остановился в дверях и Выгнулся, заложив назад руки. "Был на водокачке? спросил отец, продолжая ходить. "Был-с. Будьте покойны-с," отвечал Василь Василич, Вытягивая шею, точно боясь услышать что-то Необыкновенное, и готовился принять неожиданное. "Каждый день-с. Будьте покойны-с." "Что там за сахарная? Готова, что ли?" "Так точно-с, готова-с. Коновал завтра берется. Пять лет ходила, будьте покойны-с, уж заменили-с." "Оставить." У меня упало сердце, Толкнулось и забилось часто, часто. Отец продолжал ходить, а Василь Василич втянул Голову в плечи и стрельнул в меня глазом. Он подался вперед и нагнулся, точно хотел упасть или Побежать. Но он не сделал ни того, Ни другого. Он как-то ловко перекинул голову к плечу И сказал: "Понимаешь, завтра Ленька цыгана свежего приведет. Сторговались." "А разве я говорю не надо?" Молчание. Голова Василь Василича перекидывается на другое Плечо. "Будьте покойны-с. А ту куда же прикажете? Ваську-с, сахарную-с." "А вот спроси его, показал отец на меня. Спроси." Василий Василич снова вытянул голову из плеч, И его глаз стрельнул к печке. "Ну, говори, распоряжайся. Василь Василич ждет." Василь Василич погнулся ко мне, показывая своей Напряженной фигурой, что ждет. Он сощурился и подмигнул в пространство. "Так точно-с, ждет-с. Что прикажете?" говорил он, поглядывая по сторонам. Я переводил глаза с отца на Василь Василича, На его хорошо начищенные сапоги и свесившуюся Серебряную цепочку с фиолетовой передвижкой и Кисточками. Пожал плечами. "Она будет жить, ей только немного овса и сена. Слышал? в тон повторил отец. Ей только немного овса, сена. Понимаю-с. Будьте покойны-с. Ступай. Камень свалился. Я стоял у стола и смотрел на отца. Он смотрел на меня, склонив голову набок, Словно высматривал что или думал о чем-то. О чем он думал? Всегда занятый, только на несколько часов по Праздникам отрывавшийся от своего по делам, Он и в эти короткие минуты прочно врос в Мое сердце. Я смотрел на него. Он стоял спиной к печке и так хорошо смотрел. Вдруг лицо его стало бледнеть. Он откинулся головой к изразцам и приложил руку ко Лбу. Другая рука стала быстро ощупывать стену. Что-то страшное происходило с ним. Папаша! Он по стенке добрался до уголка и опустился на Стул. У него закружилась голова. Я помню этот первый приступ болезни. Тихий полутемный кабинет, Лампа, я у стола и он с ладонью у Глаз. Ничего. Прошло. Ездил сегодня много. Ну поди-ка, брат, сюда. Так значит, теперь твоя Сахарная будет жить на Водокачке? И мы с тобой будем жить, Долго жить будем. Будем большие. В шарабане будем ездить, мосты строить. Ну, целуй Рева! Ну крепче! Я целовал его в колючие щеки. Я хотел быть большим, большим. Я хотел так сжать его, сколько хватило бы силы, И никому, никому не отдавать. И не было у меня силы удержать его. Он скоро ушел. Совсем. Утро сверкает, теплое утро конца апреля. Тополя под окном заглядывают в комнаты золотистыми Клейкими цветочками. Веселым молодым звоном играют колокола отзвук Ушедшей Пасхи. Верба в бутылочке дала белые ниточки корешков, И ее узенькие листочки на красных ветках так весело Сквозят на солнце. Воробьи унизали ветку бузины под окном живой серой Гирляндой. Орут и качаются, спихивая друг дружку. Потягивает навозом со двора. Влетит струйка холодка по ветру, должно быть, От грязноватых полозьб обледенелого талого снега, Еще уцелевших у забора в тени. Я смотрю, как хороша золотистая пыль под метлой Гриши. Пыль, первая пыль. Двор совсем обсох, и я рад. Да нет, не этому я рад. У нас теперь своя лошадь. Пусть она старая, больная, но она наша теперь. Я спешу выводить палочки и сажаю кляксы. Я думаю: нет, не палочки это. Это все странники идут друг за дружкой на богомолье К Троице. Не могут же они быть одного росту. И они выходят у меня разные: кривые и прямые, С хвостиками. Они, как слепые, Хватаются друг за друга и на конце строки спускаются Под горку. Это мне нравится, но не нравится моей Крестной, которая учит меня и всегда гладит по Голове. Она подарила мне на Пасху яичко с сереньким Растягивающимся червячком, очень жирным, С черными глазами и язычком из красной фланели. Палочки готовы. Идут. Теперь куму лису. Уже раза два крестная прогоняла Меня учить басню, но теперь дело идет бойко. И ничего-то трудного. Там, где кума лиса залезла в сад, должно быть, Было так же хорошо и светло, и так же Шумели вороны на бузине и горели на солнце сочные Кисти, сочные. Я вижу эту лису, как она лезет в сад, И язык у ней красный, как у моего червячка. И сад-то такой, как у старой Миронихи, Где бузина, и черемуха, и разбитый серый забор. Там летом сливы тоже горели под солнцем. И мы с Васькой ходили и засматривались, Как и кума лиса. Готова басня. Я бегу и отвечаю урок. И они, странники, выравниваются под опрятной рукой. Теперь свобода. Вот и грязная лесенка сапожной мастерской. Три каменные скользкие ступени. Здесь никогда не бывает сухо. Рваная, обитая рогожей дверь. Уже на лестнице слышу я постукивание молоточков и Отголосок песни, и запах вара. Распахиваю дверь. Вон Драб, скорчившись, сидит под окном на липке. Он упер в грудь сапог и что-то заколачивает в Него. Васька стоит у столба и натирает варом дратву. Бледные лохматые мастера обрезают подметки, Бьют молоточками и поют. Прохор ругает какого-то басового человека, Который сидит на окне и болтает ногами. "Васька, кричу я, наша Сахарная". Драб обертывается и трясет головой. На его лице сияние. Васька строит рожи и поглядывает на Прохора. Наша Сахарная! Папаша велел. "Василья! Строго кричит Прохор. Дело делай!" Если бы побежать всем. Сейчас там Сидор поет про барабаны, Скрипят колеса, и губошлеп ходит по кругу, А Сахарная все так же стоит. Но нет, теперь нельзя. Драб уже согнулся над сапогом. Только к вечеру он выберется из мастерской. Но Ваську я сманю после обеда. Он уже мотает мне головой и в нетерпении стучит Ногами. "Сахарную не поведут на живодерку. Верно, говорю я и Прохору. "Ладно, ладно. Дело у нас. Васька!" Через час мы уже мчимся по огородам. Драб, конечно, нет, но он думает вырваться на Минутку. Сколько солнца и как подросли лопухи, Как пахнет травой! Тысячи желтых глазков, точно малюсенькие Подсвечники. Одуванчики глядят с откосом. Васька хлопает меня по спине и называет молодцом. Я тоже хлопаю его, и мы валимся на мусорную Кучу. Вот и водокачка. Губошлеп и Стальная ходят по кругу, Опустив голову. Сидор чинит хомут. Здравствуй, Сидор! Сахарная наша? Наша, повторяет и Сидор. Он бросает хомут и отдает мне честь. Здравия желаю, всякого добра, бычка, Сверчка, соли два вина, золото, серебро, Да нового ведро, баран половину, семьсот поросят, Одни ножки висят. Рата-расаваца! Выпаливает он все единым духом, даже краснеет его Лицо. И мне так нравится, что я прошу его повторить. Но у него уже не выходит так хорошо. Эх, старуха, кланяйся. Быть бы тебе сегодня у праздника. Он хлопает ее по крупу, но старуха все так Же качает головой. Уж было давич, чем свет Васильев Василич сказывал. Уж и сам я рад. Я вытаскиваю из кармана вчерашний пирог с капустой и Даю Сидору. Он берет его осторожно двумя пальцами и кладет на Полочку, где у него стоят грязные пузырьки с черной Жидкостью. Вот спасибо. Но заедочка пойдет. Стало быть, упросили папашеньку. А не доброй души и не ждешь, а? Теперь ей, значит, дармовой паек пойдет? Хорошо. А долго она будет жить? Сколько ей положено. До самой смерти. Дай нам ее, мы ее на Лужок сведем. Сидор колеблется. Но, во-первых, пирожок смотрит с полки. Во-вторых, такой неожиданный оборот дела. Ну что же, я вам ее сведу сейчас. А тот-то уж приходил. Коновал-то. Раным-рано прилетел. Чуть-чуть то Василь Василич захватил. Ну и что ж он, когда узнал? Серчал. Что в самом деле, говорит, Беспокойте даром. Ему заставу-то пропереть тоже Надосадно. С ей-то он бы не три рубля выгнал, А десятку. Я вспомнил о трех рублях Сидора. Да нет, ничего. Сидор очень весел. Он так ласково выпыгнул голубей из кормушки и даже Поет. Сытонет сизый голубочек, Сытонет юный день и ночь. Но! Выходи, выбирайся на дачу. Сахарная закачалась и уставилась на нас. Нет, она все плачет. Сидор, она плачет! С радости. Она очень благодарна. Но гуляй. Пять годов по земле-то как следует не хаживала. Да все они уже не возвращались с водокачки на Волю. Их избегали выводить, чтоб не расстраивались, Говорил Сидор. С чистого воздуха у них кровь Бунтует, и назад не идут, не введешь. Он повел сахарную. В дверях ударило солнце в глаза. Привыкшая к сумеркам водокачки, куда солнце Заглядывало только иногда редкими полосами, Сахарная остановилась, Взметнула головой к небу и закрыла глаза. Ее ноздри раздулись, ловили бодрый весенний воздух, Затрепетали уши, слыша вновь забытые звуки, Доносившиеся от мостовой. Она вся дрожала. Очумела, сказал Сидор. Отойдешь. Но! Она пошла, покачиваясь, цепляя копытами за бревна Помоста. Вот и земля, Вот и свежая травка лужка у прудика за водокачкой. Ну вот и пасите, сказал Сидор. Сахарная осматривалась по сторонам, прислушивалась. От моста донеслось ржание лошади. Сахарная передернула ухом. Сказало ли ей, что это ржание? Не знаю. Но она открыла рот, показав остатки Съеденных зубов, и фыркнула. Обойдется. Ишь ты, ишь. Она нагнула голову и обнюхала землю. Она пыталась ухватить травку. Мы живо помогли ей. Мы совали ей силой в рот молодую крапивку и Просвирник, серебристые почки лопуха. А она смотрела на нас, поднимая тяжелые веки, И в зрачках ее видел я голубое небо, Красное здание водокачки и улыбающуюся Васькину Рожу. Мы пасли сахарную, развалились на травке и смотрели. Сидор ушел. Постояв и покачавшись, Сахарная подогнула ноги и повалилась на бок, Потом опрокинулась на спину, дрыгая ногами, И терлась головой о землю. А мы смотрели. Поскрипывала водокачка. Чьи-то руки закрыли мне глаза. Я услыхал испуганные восклицания Васьки. Так это твоя сахарная? Отец! Он так незаметно подкрался к нам. А это что за зверь? Спросил он, указывая на Ваську. А я с его двора. У нас сапожники. Вытер бы лучше нос. Эй, Сидор! Сидор появился в дверях водокачки, быстро сбежал с Помоста и поклонился. Небось ругаешься, а? Где трешница-то? Его благодари. Я? Да я... Я рад. Да ладно, заговаривай зубы. На, на, не ной. Он достал бумажник и отдал Сидору зеленую бумажку. А то еще чего доброго удушь твою сахарную, Подмигнул мне отец. Я? Да я разве? Господи, шутить изволите? Да я, да я когда под Черной речкой в Бой ходил, одного задел штыком, так он мне и Сейчас представляется. Так что враг, а этот-то не то что. Да ну рассказывай сказки, известный душегуб. Только помни, мы ее у тебя купили. Ну, ступай, плачет по тебе водокачка "А ты чего Рот разинул? строго крикнул он на Ваську. На лбу-то тебя что, пироги пекли? Жёг? Получай на пряники". Он порылся в жилетном кармане и дал двугривенный. Как хорошо помню я его посмеивающиеся глаза и Пальцы, роющиеся в жилетных кармашках. Это был человек, который любил давать. Поглядел кругом, вздохнул свежего воздуху. "Дача у вас тут. Ну прощай, некогда мне". Вбежал на водокачку, пробыл с минуту, Покричал за что-то на Сидора и обычной беглой Походкой направился по откосу. Я смотрел, как он сел в поджидающий его шарабан. Поехал, конечно, по делам. Смотрел я на его белый парусинный пиджак, Как мелькал он сквозь желтые балки моста. Пропал. Это короткое посещение обвеяло меня теплым, Незабываемым светом. Он забежал к нам, Он урвал минутку. Он проезжал по улице и, должно быть, заметил меня. Вспомнил о вчерашнем вечере в кабинете, И отодвинулась тогда от него хлопотливая деловая Жизнь. И, конечно, он увидел милые желтенькие цветы, Зелень и небо. Я помню, как сказал он: "Да у вас тут Дача". "Двуугривенный, протянул Васька, Разве груш купить? Никак Драб бежит. Он, он". Действительно, за красными перилами по улице бежал Драб. Он несся стрелой, остановился против водокачки И, заметив нас, ринулся комом с откоса, Попал в лопухи, потерял опорку и искал. "Драб, здесь!" "Уф! За гвоздями послал, а я на минутку. Ну-ка, и она какая?" Подошел к Сахарной, сорвал лопух, Присел на корточки около ее головы и совал ей В рот. "Хорошо тут. Бежать надо. Беги, Драб, тревожно говорил Васька. Вылетит, лучше беги. Смотри-ка, двугривенный, Его папаша дал. Угости. Печенки купим, а? Я всегда угощаю. Да ладно, стручков черных возьму Еще. Побегу я. Слышь, Васька, крикнул на бегу, Баранок бы еще". И, высоко подкидывая опорки, Драб умчался стрелой. Так мы освободили Сахарную. Лет прошло незаметно. Чуть не каждый день приходили мы с Васькой пасти Сахарную часок-другой. Она как будто окрепла. Так, по крайней мере, уверял Сидор. Она будто бы уже не шепталась по ночам и Лучше стала обращаться с овсом. Меньше расшвыривает. Она иногда щипала при нас травку, Но больше лежала на боку, припав головой к земле. Да, она все же была больна, Больна старостью. "Здоровая лошадь редко ложится", уверял Сидор. Насидевшись около нее, мы с Васькой отправлялись Бродить по огородам, забирались в заросли спаржи, Как зайцы грызли капустные листья. Мороженым угощались почти каждый день, Ибо мусорные кучи оказались неисчерпаемыми. В четыре руки мы выуживали из них по несколько Фунтов ржавых гвоздей, обрезков старого железа и Множество пузырьков и баночек из-под мази. Сбыт был обеспечен в железной лавочке аптеке. По праздникам к нам примыкал Драб и Сидор, И тогда под водокачкой протекали такие часы, Как никогда. Сидор пропел нам все свои песни и даже показал, Как он объяснялся с французами, когда был в какой-то Передовой цепи. "Мы это живо, потому они очень на Это способны. Я ему говорю, стало быть, Вот, мол, трубочка, табак. А он головой качает. Понимает, конечно. По-ихнему это будет Фома. Да и много наших разговоров. Солдат и по-ихнему солдат, бутылка там, Офицер все едино. Только, конечно, чисто они не могут разговаривать. Водка у них чудно выходила. Ути-ви, да ути-ви, как скажет ути-ви. Ну и дашь из горлышка. Народ занятный". "Ну как твоя Сладкая?" Спрашивал отец. "Не Сладкая, а Сахарная". "Уж и Сахарная. Еще не растаяла?" "Нет, она еще долго проживет". Но она прожила недолго. Она уснула, как говорил Сидор, в начале августа. Три дня я сторожил ее последний час, Забегая на водокачку. За неделю она перестала есть. Стояла понурая. И Губошлеп фыркал и часто обнюхивал ее шерсть. "Скоро, говорил Сидор. Чуют. Лошадь за неделю может чуять. Ночью шибко все фырчать начинают. Прощаются". Дня за три до смерти Сахарная как легла в Стойле, так и не вставала. Помню, в воскресенье мы все трое пришли на Водокачку. "Готова, встретил нас Сидор. Успокоилась совсем". "Умерла?" "Околела. Приказала долго жить. Вот, пожалуйте". Мы смотрели. В своем узком стойле лежала она, Вытянув струнки ноги, упираясь в перегородку. Блестели подковы, Сильно ввалились бока. Голова ее с закушенным синим языком лежала под Кормушкой на соломе. Возле нее ходил голубок, хлопотливо подбирая овес. Другой сидел на брюхе и обирал перышки. Было тихо на водокачке. Лошади, Губошлеп, вот те на, Стальная и еще новый Цыганок похрустывали в стойлах, Как будто ничего не случилось. Маленько повздыхала ночью, слышал я. Так вот. Ууух. А потом и затихла. Да, Прошла свой круг жизни до предела судьбы. Старательной была и мягкая по характеру. Теперь и коновал может свое дело зачинать. Мы все стояли молча. Совершилось то, что должно было совершиться. Было грустно. Да. И все же было хорошо на душе. "Царство небесное", сказал Васька. "Дурак, покачал головой Сидор, чай не человек". Васька ничего не сказал. Драп смотрел исподлобья. Наши путешествия на огороды скоро прекратились. Подошла осень. Дожди развели на огородах грязь, Зима занесла водокачку снегом, и Сидор сидел теперь Одиноко с лошадьми. И голуби, должно быть, жались друг к дружке на Стропилах и тянули лошади по кругу, Как всегда. И бадьи одна за другой, Плескаясь, совершали круг свой. Это все было. Было. И не хочу я поставить последней точки. Не могу. И старый Сидор, Васька, и Драп, и дорогая Тень Стоят передо мной и ведут мою руку. Прошел год, И я уже не ходил в кабинет и не Присаживался в уголок дивана, не стукали счеты. Темный стоял кабинет вечерами И жизненным лицом глянуло на меня. Робко подходил я к знакомой двери слушал. Нет, Пусто там, Пусто. Тьма смотрела на меня, и я смотрел на тьму И слушал. Нет, Пусто там, Пусто. И кругом пусто и холодно. Вскоре заболел и старый Сидор, и его отвезли в Больницу. Он пролежал до весны, а его место занял кто-то Другой. Но я не ходил больше на водокачку. Сидор унес оттуда живую душу, и все там казалось Мне чужим и не похожим на прошлое. По весне он пришел к нам и ночевал на Кухне. Ему предложили место ночного сторожа, но он Отказался: "Мне бы опять к лошадям, а так я с Людьми не могу. Отвык". Помню, сидел он в кухне за столом, Говорил, что пришел проститься. "Пойду я теперь, баринок, говорил он мне, Дуя на блюдечко с чаем. Пойду я в последний круг моей жизни, Покружился. Будет. Хочу теперь о душе похлопотать, чтоб туда с чистым Пачпортом заявиться. Пойду, значит, к Троице, потом в Соловки, Потом в Киев. Обсмотрю всю землю, На солнышко погляжу". Как я хотел идти с ним, уйти далеко, Далеко идти и глядеть на солнышко. У него уже была палка с железным наконечником и Клеенчатая сума на ремнях. Мы хорошо простились. Больше я не видел его и не знаю, что С ним сталось. Сапожники съехали от нас, и я потерял из виду И Ваську, и Драпа. Много лет прошло, И много перемен произошло в моей жизни. Как-то зашел я в своем же районе в сапожный Магазин заказать болотные сапоги. Вышел хозяин: "Сейчас мерочку сниму. Эй, Василья!" Знакомый запах кожи и вара Пахнуло далеким, знакомым. Рослый худощавый парень вышел из боковушки с Полоской бумаги. "Вот с их болотный сапог". На лбу красное пятно ожога. Василий. Смотрел я на парня, И вдруг хлынуло прошлое. Он вытер руки о фартук и мерил. Он. Он. "Послушайте, Может быть, я ошибаюсь. Вы не жили?" Я назвал улицу, дом. "Как же-с? Жили. Давно. Я тогда еще мальчишкой был. А что-с?" "А это ваш отец?" Они оба смотрели на меня. "Верно-с. Это мой папаша". Я узнал теперь Прохора. Он сильно постарел и носил очки. "А вы кто ж такие будете?" Я назвал себя. Я напомнил о старом дворе, о бабках, о водокачке. "Батюшки, Как не помнить, господи, и не узнаешь". Мы все вспомнили. Такое хорошее, счастливое и светлое. "А еще с нами был, ну, помните? Ну как его звали-то? Ну, еще и с чагонкой то все ходил". "Драп. Да он у нас живет. Петр, крикнул Василий, иди-ка сюда, Посмотри-ка, узнаешь?" На меня смотрел высокий, худой, с впалой грудью Человек. Это Драп? Такой крепкогрудый, точно слитой мальчуган, Которого все так боялись в драках. Бледный, с впалыми щеками, он стоял у притолоки, Покашливая в руку, и внимательно разглядывал меня. "Нет, сказал он, кто ж это?" Смущенно спрашивал он. Мы напомнили ему. "Батюшки!" Он весь точно расцвел. Щеки порозовели, глаза засветились. Я почти уловил бойкость взгляда прежнего Драпа, Но все же Тень печали не уползала с его лица. Он хорошо помнил все. Он помнил больше нашего. "Было", сказал он и сжал губы, Даже закусил. Как же, как же? Еще сахарная-то. А уж теперь там и огородов нет. Все прошло. Да что такое с вами? Вы, должно быть, больны? "Да грудь вот болит", сказал он, тряхнув головой, И засунул обе руки к груди за грязный высокий Фартук. Молчание. Постукивали так знакомо молоточки за перегородкой. Я не знал, чем говорить. Такой огромной волной хлынуло светлое печальное. Прошлое хлынуло. Василий снял уже мерку и стоял, Перебирая в пальцах полоску. Прохор из-под бумажного прогоревшего абажура лампы, Облокотившись на конторку, смотрел на меня с Любопытством из-под очков. Драп стоял у притолоки, смотрел вниз и вбок на Мою ногу в носке. Думал о чем-то. Тихая мечтательная улыбка была на его лице. Да, да. Сахарная. Еще меня тогда этот старичок сцапал. Сахарная. Я смотрел на Драпа. Надорвался человек. Что его так сломило? Тяжкая ли работа, недоедание, мыканье ли в плохой Одежонке, в холоде и под дождем, спаньё ли по Сырым подвалам? Все вместе. А впереди? Смотрел я. Тихая грустная улыбка. О прошлом вспоминает. А о чем же и вспоминать, как не о Прошлом? Ведь впереди, быть может, печальный круг жизни, Как сказал бы Сидор. Да, круг, Огромный круг исполинской водокачки жизни. И идет Драп по этому кругу, идет. Только встретит ли он в конце пути три пары Светлых глаз, Как когда-то встретила старая кляча? И засветит ли солнце на последние шаги хмурой жизни? Милый Драп, Мы крепко пожали друг другу руки, Все трое, И улыбались, когда держали свои руки. Прошлому улыбались, Хорошему, светлому. Счастье, если есть в прошлом хоть немного светлого. Оно издалека бросает свет свой на раздвигающуюся Впереди еще непройденную дорогу и дарит улыбкой, Как в пасмурный день солнце вдруг выбросит лучи с Тучи. Прошлое, детское. У нас троих была его чудесная светлая страница. О, как надо беречь его, Беречь это бесценное, детское! И ярки и дороги эти слова бессмертного поэта: "Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких Юношеских лет в суровое, ожесточающее мужество, Забирайте с собою все человеческие движения. Не оставляйте их на дороге, не подымете потом". Прошло. И уже не крикну я: "Васька, на водокачку!" И Драп не скажет: "Бей с одной, да я Со спар", как бывало на дворе под солнцем, Когда играли в бабки. И человек в белом парусиновом пиджаке не ущипнет за Щеку, Не притянет голову к жилету и не скажет: "Ты что это, кислота, а?" Нет, Прошло. Теперь мы все смотрим друг другу в глаза, Припоминаем и все думаем грустно. Прошло.