Как я покорил немца

"Как я покорил немца. Рассказ моего приятеля". Раздавая нам бальники за вторую пересадку, Воронья Головка насмешливо закончил: "И двадцать седьмой, последний, Родителям на утешение. Решительно развратившийся лентяй", и пустил веером Через весь класс ко мне. Бальник метко попал мне в руки, и жирное "двадцать Семь" неотвратимо удостоверило, что я решительно Развратился. "Не всем, конечно, Быть Соколовыми. Сколько кому отпущено", Продолжал Воронья Головка долбить меня носом в Голову. "Но мог бы и постараться, хотя бы Предпоследним". "Захотел бы и первым был!" Вызывающе крикнул я. При общем смехе надзиратель пригрозил вызвать меня На воскресенье. Ничего удивительного не было. Я не учил уроков, читал запоем и писал исторический Роман из жизни шестнадцатого века. Роман начинался так: "Зима тысяча пятьсот шестьдесят Седьмого года выдалась лютая, какой не запомнят Старожилы. На лету замерзали галки. В один из дней января, когда термометр показывал Сорок градусов мороза, по сугробам Замоскворечья Пробирался вершник с притороченной седла собачьей Головой и метлой. Читатель догадывается, что это был опричник. Встречные шарахались в подворотни, А почуявшие запах собрата псы яростно завывали по Дворам". Дома сестра сказала ужасным шепотом: "Боже мой, как ты пал!" И начала наставления о выработке характера. Иначе я потеряю уважение окружающих и докачусь до Хитрого рынка, как Евтюхов, стоящий в опорках у Никиты Мученька против Межевого института, Который он кончил с золотой медалью. Я сказал, что вот же, и с золотой медалью, Но она не дала сказать. "Да, но с тобой будет еще хуже. Ты превратишься в жулика и, может быть, Даже в каторжника". Я представил себя, как меня гонят по Владимирке в Кандалах, и все грустно качают головами. И за что пропал? Из-за каких-то аористов и Пифагоровых штанов. В заключение она велела мне прочесть книги, которые Меня подымут. Знает по опыту. "Характер, самодеятельность и труд" Смайлса. Я прочитал их залпом. Она не поверила и стала спрашивать. Я отхватал ей примеры, как люди погибали, Но, выработав волю характер, поднимались на высоты Славы. Она смягчилась. "Тоник, если ты захочешь, ты не только не погибнешь, А сделаешься человеком и полезным членом общества. Ну постарайся за третью пересадку, ну хоть Пятнадцатым". Я сказал, что буду десятым даже, Только трудно по математике. Еще с этим проклятым немцем, который мне никогда не Ставит больше двойки. Она сказала, что по математике мне найдут Репетитора, а по-немецки займется она сама. Она сама. Она начнет с самого начала по Кайзеру. С рычания льва, устрашая человека. "Да, мы начнем с самого начала, за все классы, И ты увидишь. А это твое маранья", и она показала мне тетрадку С моим романом. "Помни, я изорву в клочки, Если ты не поправишься". Я поклялся, что буду даже восьмым. Только, ради бога, не разорви! Зять Межевой привез инженера Евтюхова прямо от Никиты Мученька, велел сводить в баню, Поприодеть, и за четвертной этот гений сделает из Него самого Лобачевского. Смущенно я смотрел на смущенного тоже Евтюхова. Этот низенький и широкий, в опорках, с клочьями Ваты, вылезавшей из грязной коцовейки, С опухшими глазами, головастый, курносый, Лысый, похожий на Сократа инженер с золотой медалью. Гений? Начал он непонятно, с самого трудного с задачи о Курьерах. Я взмолился, но он прохрипел мрачно: "Это моя система. Я потащу тебя в необъятные сферы мысли, И ты познаешь великое блаженство". Я смотрел на его необъятный лоб, На котором дышала жила в виде алгебраического знака Радикала. И он так потащил меня, Что математика стала для меня блаженством. "Жизнь, хрипел он, обдавая меня застрявшим в нем Духом перегара. Грязь и свинство. Уйдем из нее в необъятные сферы мысли. Тыкал он в воздух циркулем. Какая красота, когда точка, мыслимая точка Проецируется в своем движении, пронзает Бесконечность молнии. Мы поднимаемся до геометрии в пространстве. Через полгода к Лобачевскому". За святки я одолел все трудности. Евтюхов сказал: "Ты наш брат, ты арифмет пока, Но через месяц станешь и Архимедом". Через месяц он пошел за папиросами в лавочку и Пропал. Через месяц классный наставник сказал: "По греческому четверка?" И выставил, завидя, пятерку. Математик выслушал доказательство Пифагоровых штанов По Евтюхову, прищурился, погонял по всей геометрии, Пожал плечами, погонял по всей алгебре, Выслушал небывалый еще разбор задачи о курьерах по Евтюхову тоже и поставил решительно пятерку. Греку я отхватил сверх заданного двести стихов из "Одиссеи", объяснил все тонкости "га" и "ге", И костлявая Рукавские вывела мне пятерку. Только Отто Федорович, немец, ставил все тройки с Минусом, как ни переводил ему любимые его Каверзы: "Он, казалось бы, нездоров. Он, кажется, будет нездоров. Он, казалось бы, был бы нездоров. Даже он, не казалось бы, что будет будто бы Нездоров". Как ни вычитывал Шиллера и Уланда, Как ни жарил все эти Vater, Gefährte, Bauer, Nachbar, ничто не помогало. Он пучил стеклянные ясные глаза, и румяное в пятнах Лицо его, похожее на святочную маску с рыжими Бровями и бочками, сияло удовольствием. "Очень хорошо, драй". "Но почему же драй?" "Русский ученик не может Получать фир. Немецкий может. Соколов, он кафрит wie ein Berlin. Будет шоф, он получает фир с минус. Nicht ein ошибка в diktant. Мне нужен был не фир, а финф. У меня выходило на первое место в классе. Я брал последний барьер с канавой, выходил уже на Прямую, но проклятый этот драй. Круглая голова была неодолима. Русский ученик не может. Я ненавидел щегольской галстук немца зеленый с Клюквками, в розовых клеточках платочек, Которым вытирал потную лысину, тыкал стеклянные Ясные глаза, когда растроганный декламировал нам Шиллерскую Lid von Glocke или Urane Großmutter. Mutter und Kind in zwolf Verstube zusammen sind. Как накануне Троицы убило молнией четверых. Жестокий, он притворяется добряком. Он тычет в глаза платочком, чуть не рыдает даже. Und Mond ist feuer dank. У, фальшивый! Я вычитывал ему с чувством Der Mond Ist aufgegangen, die goldene Sterne prangen. Drei, drei. Только второе место. Вспоминал Евтухова. Жизнь, грязь и свинство. На эту тему я написал стишки. А, плевать. Просил у сестры роман, Но она сказала решительно: "Когда докажешь, что..." Но у меня же все круглое, пять и пять. А по-немецки? Я поклялся сжечь Кайзера и хрестоматию Берте. Да, а заодно перевести из Берты Die Rache des Ehrenmannes "Мщение честного человека". Целых полторы страницы. Завтра последний урок перед пересадкой. Немец сказал: Это ужасной истории, Сами плачевней. О, тяжело. И закатил ясные глаза. У, фальшивый. Я перевел, выписал слова. Правда, история была ужасная, и я начал переводить Стихами. Настала ранняя весна, златое солнце сильно грело. В прозрачных рощах не одна певица звонкая запела. Жизнь, грязь и свинство. Драй. А вот. На берегу глубокой речки стоит избушка лесника. Я был недавно в том местечке. Избушка-то теперь ветха, она совсем уж развалилась. Я вижу, чего совсем нет в Берте. На крыше пять иль шесть жердей торчат, Как руки великана. Все мертво, только пеликана гнездо под крышею висит И о минувшем говорит. Лесник по имени Ятомар. Но как же рифма на Ятомар? В сторонке горестно лежит остаток старого амбара. И речка быстрая бежит вблизи избушки Ятомара. Я горел до зари, пока не затухла лампа. В слезах дописывал. Теперь я понял, что за мщенье считает честный Человек. Молю, отец, молю прощенья, Готов молить его весь век. Я уже не мог заснуть. Я видел. Ятомар встречает жалкого старика, Набравшего хворосту, чтобы согреться, Грозит ему, хватает вязанку и бросает в реку. Старик рыдает. Проходит пять лет. Весна, все ликует. Скоро ледоход. Сын лесника идет из школы. Лед трогается. Из леса выходит старик и кричит: "Мост рухнет, остановись!" Лесник бранит старика и велит сыну переходить. Мост рушится, ребенок тонет. Старик бросается и после долгой борьбы со льдами Спасает мальчика. Лесник падает в обморок. Старик: Боже, как хорошо. Твой сын здоров. Очнись, лесник. Лесник вскочил и зарыдал. Благодарю, о старец честный. Теперь, теперь я увидал, что ты святой, Что я бесчестный. Пора в гимназию. Немец на четвертом. Как долго ждать! Стихи у сердца. Немец выводит за третью пересадку. Отто Федорыч, позвольте поправиться. Я сказал: "Сажайтесь". Круглый драй. Вы не то фольни? Но я перевел стихами. Пусть драй, но я хочу прочитать стихами. Он пучит стеклянные глаза. Я показываю листочки, они трепещут. Ну как шо. Будем слушать стихи. Штиль, четверть кончен. А мне все равно. В руках он нес ветвей Вязанку, их собирал он целый день, Тащил к себе домой в мазанку, усталый сел на Старый пень. Очень хорошо. Сел на пень. Хорошо. И удивленно оглянулся. Вскипел лесник, увидя старца, схватил за шиворот Рукой. Ши-шиворот. Эдаку нет, Но очень хорошо. Я задушу тебя, мерзавца. Эй, говори, кто ты такой? Я честный человек, сказал старик несчастный Ятомару. И топоров моих удару никто в лесу здесь не Слыхал. Сегодня рано я поднялся, Бродил голодный целый день. Да, да, охотник, охотник. Прошептал Отто Федорович, и на его лице я уловил Сострадание. Ты лжешь, старик, Пустой бездельник. Еще в позапрошлый понедельник я липу старую срубил. А ты, презренный лжец, обманщик, Украдкой сучья обрубил. Лицо немца все больше напрягалось. Он прошептал: Ужасно. И посмотрел через мою голову, моргая. Охотник, Бог тебе судья. Порубок ты нигде не видел. Напрасно ты меня обидел. Да, да. О, чувство, чувство! Немец моргал все больше. По его доброму лицу я видел, что он жалеет Несчастного старичка. Нет, он вовсе не фальшивый. И тогда Und Mond ist weiter dank он вздыхал Искренно. Нет, он не фальшивый. И я продолжал жаром. Старик несчастный прослезился, Рукой дрожащей шляпу снял и на колени опустился, И горько, горько зарыдал. Вязанку взял у старика, взмахнул рукой вполоборота и Бросил вглубь водоворота, и вмиг исчезло все в Волнах. Немец прошептал: И из ясного его глаза как будто выкатилась слеза. Он вынул платочек в розовых клеточках и ткнул у Глаза. Вот никогда не думал, но дальше. Прошло лет пять, весна настала, Вода на речке скрыла лед. Семейство лесника уж ждало, что вот наступит Ледоход. Сын лесника под вечер раз начиналось самое Страшное. Немец вытянул палец. Ви, ти писал драма, большой драма. Постой, постой! Раздался крик. Ребенок вздрогнул, обернулся, взглянул и в страхе Отшатнулся. Из леса выходил старик. Меня не бойся, я не злой, не зла, Добра тебе желаю, сказал старик. И заклинаю по мосту не ходи домой. Мальчик колеблется. Лесник. Ага, тебе старик проклятый такие страсти насказал? Ага, мошенник бородатый, опять ты здесь? Лесник вскричал. О, Боже мой! И мальчик идет. И ужасно. Мост дрогнул, жутко заскрипел, Взломался лед, погнулись балки. С ребенком вместе рухнул мост. Кипит и пенится вода, и шепчут волны, Злобы полны: "Погиб твой сын и навсегда". Немец тычет глаза платочком, губы его скосились. Мой сын, кричал отец несчастный. Мой сын, мой сын, приди сюда. Не слышен вопль под рев ужасный. Гудит, кипит, шипит вода. Но вот и берег. Слава богу! Старик приплыл. Ребенок жив. С тревогой в сердце понемногу ребенка в Чувство возвратив, он на колени опустился и молча Горячо молился. Твой сын здоров, очнись, лесник! Немец закрылся платочком в розовых клеточках и Вдруг, взглянув на меня сияющими влажными глазами. О, чувство, чувство у тепя русский душ, Немецкий душ, весь душ тут ткнул он в Берте. Сукой слово, у тепя чувство весь. И тут, мог ли я думать, он схватил перышко, Ткнул, проколол чернильницу, уронил огромнейшую Густую кляксу, чего никогда не случалось с ним, И всем своим плотным телом поставил мне думаете фир? Нет, фюнг! Мало того, соскочил с кафедры и крепко пожал мне Руку и взял у меня листочки, чтобы читать всем Классом. Соколов в крахмальном воротничке с масляным Хохолком наклонил в книжку голову. Я стал первым. Потом я, правда, Ой. Сестра не поверила, когда я крикнул: "Немец фюнг!" Я перекрестился. Вот видишь, что значит воля. Мы все с самого начала. А я кричал, что это стихи мои, чего и В книжке-то не было. А она не верила. Однако все это правда.