Мэри, Чт. 2

Глава пятая. Первая проба. Дня три старый наездник возился в сарае, Мхом он заделал щели, починил пол, Вставил окошко. В конюшне стало теплей, И воробей окончательно перенес сюда свою резиденцию. Это был одинокий воробей-старожил. При конце жизни он получил прочную квартиру и в Душе питал благодарность к Мэри. По всему околотку он разнес весть о ней. С крыши домика он непрестанно кричал: "Она Чего-нибудь, да стоит. Смотрите, как она меня устроила то. Ну и ты, жук, все-таки угол имеешь. А ты подожди, она поедет туда, Привезет денег и будет тебе конура и все. Ура, ура!" К воробью прислушивались. На двор к старому наезднику стали залетать голуби, Подбирать овес и послушать россказни воробья. Вороны с тоской присаживались на заборе и глотали Слюни, когда воробей кричал о щах и костях для Жука: "Скоро всем будет, скоро". А когда раз вечером старый жокей вывел Мэри во Двор и показывал знакомым с конского завода, Воробей услыхал: "Да, это капитал", Сказал знакомый с завода. Хозяин, конечно, позволит вам пользоваться нашим Кругом и готовить Мэри. И воробей теперь добавлял: "Это целый капитал, Господа. Это не то что кривая вакса, Да-с". Мэри начинала понимать, зачем ее привезли. Восторженные крики воробья, внимание жука, Поддакивание, крики удивления ворон, заботливость, С которой ходил за ней грустный старичок, ласки Детишек, особенно Сеньки, днями сидевшего в конюшне, Все это убеждало ее, что она готовится к чему-то Важному, что она должна что-то сделать для всех. Она ждала. Тут случилось событие, окончательно уверившее ее в Этом. Прошла неделя. Утром, только поднялось солнышко, Старый жокей по обыкновению вошел в конюшню, Вычистил Мэри скребницей, помазал копытца, Тщательно оглядел подковки и сказал, ласково трепля По мордочке: "Теперь за работу, Мэри". "Ииии", радостно заржала она. Вот оно начинается. Это так интересно. Жокей седлал ее, подтянул потуже подпругу, Взнуздал и как перышко стал стремена. "Жук, посмотри, старичок-то твой повеселел совсем, Закричал воробей. Братцы, скоро всем будет, Скоро". Жук хотел было что-то сказать, Но воробья уже и не было. А Мэри скакала легко к заводу. Там по широкому кругу носилось несколько лошадей. Мэри заржала. Ей стало так хорошо и легко. У входа на круг ее окружили жокеи, И маленький человек с большим животом и хлыстом в Руке приветливо поздоровался с Числовым. "Наконец-то мы поглядим вашу Мэри. Здравствуйте, Федор Иванович. Слыхал я о вас. Ну-с, покажите ее, Посмотрим. Так-с, говорил он, оглядывая Мэри со всех Сторон. Лошадка знатная, коротковата малость. Что же, продавать будете, Не знаю. Так случайно вышло. Купил и сам не знаю зачем. Подожду". Мэри с укором взглянула на хозяина. "Так продавайте". Мэри слышала, как старик долго говорил с толстяком о Своих неудачах, о гальтоне. Толстяк горячился, называл всех мошенниками, Ударял старика по плечу. "Ах, я знаю их всех. Мои лошади лучше этих мошенников. Ну, не унывайте, старина. Для вас у меня всегда найдется дело". "Благодарю вас. Да вот она, указал Числов на Мэри, Из головы у меня не выходит. А продать? Нет, не могу я решиться". "Чудак вы. Ей богу, чудак. Ну, ваше дело. Ну-ка, пустите ее, Поглядим вашу Мэри. Эй, остановить лошадей!" Мэри пошла. Все наблюдали за ней. Лошади взяли в сторону, чтобы пропустить ее. И они смотрят, провожают ее глазами. Солнышко глядит с ясного неба. Ветерок так приятно щекочет ноздри. Хозяин треплет ее по шейке, цокает. Мэри понимает этот ободряющий звук. "Ну, Мэри, цо-цо, шепчет старый жокей, Подбирает поводья. Цо-цо, Мэри, Так, так". Уже на той стороне круга группа людей. Ниже стелется Мэри, быстрее скользит под копытами Черная лента, дальше в сторону летят комья мягкого Грунта. Ну же, цо-цо! В струнку вытягивается Мэри, сильней колотится Сердце. Вот и поворот круга. Черная группа людей. Толстяк с хронометром в руках. Стой, Мэри! Поздравляю, Поздравляю. Огонек ваша Мэри. Ммм, она будет делать дела, возбужденно говорит Толстяк, прощупывая плечи Мэри. Немного короток мах только. Смотрите, не вспотела нисколько. Грудь узковата, но какая горячка! Это не ее ход, сказал Числов, записывая скорость Мэри. Она еще покажет себя. Мэри игриво поглядывала на всех. Я могу проскакать быстрей, я так рада, Казалось, говорили ее глаза. Она чувствовала, что все любуются ею. Она видела, как просветлело всегда печальное лицо Хозяина, и ей стало так весело, Как никогда за последние дни. Круг в вашем распоряжении, Федор Иванович, Говорил добрый толстяк. Лучшего жокея для Мэри и быть не может. Вы подарите публике жемчужину. Ну, Мэри, Я не продам тебя, нет, думал старый жокей, Надевая на Мэри попону. Задумчиво возвращался Числов домой. Он не замечал, как Мэри косилась, фыркала, Старалась поймать его за ногу. Он опустил поводья, согнулся точно под бременем Охватывавших его дум. Перед ним проходили трибуны, публика, Лошади, жокеи, призовой столб. Долой честное слово, отдавалось его ушах, Насмешливо улыбалось лицо Гальтона. В провинции пожинает лавры. Жук сидел у ворот, ожидая возвращения Мэри. Он не смел покидать дом. Как долго, какая тоска! И этот дармоед провалился куда-то, размышлял он, Посматривая на дорогу. Затрепетал воздух, и маленький комочек почти упал на Ворота. Уф, насилу то добрался. Ну, дела, а! Мэри обогнала меня, меня самого ловкого воробья. О, сказал жук. Да, да. Как пошла она скакать. Я рядом, все рядом, во весь дух шел. Я поддаю ходу, она за мной. Уф, я уже поперек круга махнул, Каюсь. И то опоздал. Какой позор, если бы ты, жук, знал. Они там все надо мной смеялись. Я это очень хорошо заметил. Они, конечно, не понимают, что у меня только две Ноги. А она-то и рада. После всего этого я не знаю, оставаться ли мне На этой квартире. Это не по-товарищески. Глава шестая. Желчный философ. Ранним утром старый жокей выходил на крылечко Выкурить папиросу, перед тем, как ехать на круг. Старый подгнивший забор мозолил глаза сорвавшейся с Петель калиткой. Сбоку сарай-конюшня кричал о своем убожестве. Сзади серенький домик напоминал о надвигавшейся Бедности. Невеселые мысли бродили в голове старика. Кричала Мэри в сарае. Ах, Мэри! Вздрагивал старый жокей. О, они еще увидят меня. Он жил теперь одной мыслью. Судьба толкнула его купить лошадь. Он приготовит ее, разовьет ее скорость. И снова увидят его желтый камзол с алой лентой, Красный картуз. Он поедет за заветным призом, Из-за которого бьются все владельцы конюшен, Жокеи, спортсмены. Он победит, возьмет деньги, вернет свою славу. И когда его снова будут приглашать эти гордые люди, Он скажет им все и уедет сюда на покой. Мэри вернет ему все. Когда же меня поведут, думала Мэри в конюшне, Вспоминая слова воробья. Хозяин грустит. Всем здесь так скучно. В ней начинал развиваться инстинкт скаковой лошади. Носясь по кругу, она искала глазами соперников, Но их еще не было, и это ее смущало. Она нетерпеливо трясла головой, горячилась, Старалась вырвать поводья. Не горячись, Мэри, успеешь, говорил ей старый жокей. Время придет. Они, Мэри, не знают, Какое ты золото, они ничего не знают. Часто, стоя в сарае перед полной кормушкой, Мэри задумывалась о том, что ее ожидает. Дрожь пробегала по ее тонким ногам, нервно дергались Уши. Чик, чик, чик, чик, пытался заговорить воробей. Мэри, охваченная тревожными думами, молчала. И чего важничает? Желчно говорил воробей жуку. Самая обыкновенная лошадь, а гордости у нас как Навоза. Хуже Ваксы. Та хоть кривая, иногда поговорит со мной. Вот хоть вчера. Ну как, воробей, поживаете? Ничего себе. А дела как? Ничего себе, говорю. А вы как? Сегодня десять бочек свозила. Вот это вежливость. Я таких лошадей уважаю, от них прок. А эти куцые без хвоста жрут да дрыхнут. Да вот чтобы лап кому придавить, как вам вчера. И говорить не желает. От того не понимает, что я, может быть, глаза Ей открыл, когда деньгах сказал. Невежа. За что вы сердитесь на меня? Спросила Мэри. Я с вами не разговариваю. Говорят с порядочными лошадьми, а вы только овес Даром едите да важничаете. Да вот лапу придавить. Но я же нечаянно. Разве вы сердитесь, жук? Спросила Мэри, нагнулась к жуку и лизнула его в Морду. Да нет, что вы. Вы очень любезны, просиял жук. Я пообещал, чтобы позлить воробья. Он не любит визга. А когда же у меня новая конура будет? Не знаю. Мне что-то страшно, когда я подумаю, Что скоро меня поведут куда-то. Ничего не будет, ничего, злобно зашипел воробей из Кормушки. Вот увидите. Куда вам? Вы только разоряете старичка. Вакса вот это лошадь, а вы кукуны. Деньгам перевод. Да и хозяин то дурак, Все вон дело делает, а вы с ним скачете Как угорелые. Тут пора дом поправлять, А вы. Вон намедни лавочник сказал. Что? Спросила Мэри. А то. Ох уж эти наездники. Скоро, говорит, по миру пойдет. А куцую привез. Это про вас. И зять то, говорит, непутевый был. Делом не занимался, чтобы семью на ноги поставить. Да и старик то сумасшедший, скоро и пса то. Это про вас, жук, нечем будет накормить. Но ведь я, Я готова все делать, я буду возить воду. Да, продолжал воробей. Подло, говорит, на таких лошадей деньги швырять. Это, говорит, миллионщикам впору. Они, говорят, труда человеческого не понимают. Мэри вздохнула и перестала есть. Жук уткнул морду в лапы, а воробей, Довольный, что всех растревожил, важно ходил в Кормушке, выбирая самые сладкие зерна. Вот оно что-с. Я так полагаю, что и вы Можете с голоду околеть. Хозяйка то одну картошку ест. Сенька в рваных сапогах бегает. А деньги? Я же поеду за ними, сказала Мэри. Не верится мне что-то. Чик-чик. Глава седьмая. Вакса. Как-то в ноябре морозным утром старик вывел Мэри, Чтобы ехать на круг. Снег резал глаза, из нагревшейся за ночь конюшни Тянулись в морозном воздухе клубы пара. Вакса, Вакса! Закричал воробей с крыши. С добрым утром! Во двор въезжала водовозная бочка. Мэри вытянула головку, втянула воздух и так резко Заржала, что старая Вакса с испуга шарахнулась вбок И затрясла головой. Мэри увидала приземистую, с большим брюхом, Взъерошенную лошаденку с потертыми местами кожи, Натертое до крови плечо поводило легкой дрожью, Повислые уши топорщились в стороны. Желтые, стертые зубы смотрели из-под отвислых губ. Слабые тяжелые веки совсем закрывали глаза. "Вакса, закричал Воробей, вот наша Мэри!" Вакса нехотя подняла голову и скосила глаз, Но он ничего не видел. Она опустила морду, и Мэри показалось, Что из кривого воспаленного глаза сочились слезы. "Не вижу. Темно." Тихо сказала Вакса. Мэри зашла с другой стороны и увидала добрый, Печальный глаз. "Ааа, удивленно зашамкала старая Кляча, я вижу теперь. Ах, как вы красивы! Я еще никогда не видала таких. Вы тоже лошадь?" "Да, я скаковая. Видите, у меня хвост подрезан." "Ааа, Как хороши вы, какие у вас тонкие ноги. А я воду вожу, очень давно вожу. Каждый день." Растерянно говорила Вакса, Опуская от слабости голову. "У меня было два глаза, как и у вас. Я видела все вокруг, но мой хозяин кнутом выбил Мне глаз, когда я опрокинула бочку. Давно это было." Мэри подошла к Ваксе и стала лизать ее шершавую Спину. "Ах, что это вы? Вы так хороши!" Конфузливо зашептала Вакса. Сладкое чувство подступило к сердцу, Не знавшему ласки. Глаза замигали часто, часто. Она хотела лизнуть Мэри в златистую шерстку, Потянулась и не достала. "А тяжело возить воду? Тяжело, но я привыкла. Вот если бы мне давали овса." "Как? Вам не дают овса? Удивилась Мэри. Я всегда ем овес." "Да, всегда. Но вы так красивы. А мне, впрочем, я как-то ела овес. Давным давно. Хотите? В моей кормушке." "Но! Шевелись, холера!", закричал водовоз, Вскакивая на бочку. "Прощайте", Грустно сказала Вакса, нагнула голову и поплелась Дальше. "Какова? Запищал Воробей. Вот это я понимаю. Она стоит овса." Встреча с Ваксой оставила в душе Мэри след грусти. В тот же день вечером старый жокей сказал дочери: "Сегодня Мэри показала такую резвость, Что я окончательно решил, что мне делать. Это чудная лошадь. Весной я еду на скачки. Мэри спасет нас. Мэри вернет нам покойную жизнь." "Опять старое. Это вечное беспокойство. Что вам принесли эти скачки, папаша?" "Ничего. Это будет последний выход старого числова." Глава восьмая. Вестник. День ото дня сильней волновался старый жокей. Часто среди ночи подымался он с теплой постели, Надевал полушубок, брал фонарь и шел смотреть Мэри. В ночной темноте слушал он, не крадется ли кто К сараю, не беспокойна ли лошадь. Он чего-то боялся. Что делать, если она заболеет? Вставал беспокойный вопрос. Старик похудел и постарел за последнее время. Дни бежали. Серенький домик стоял по-прежнему Скучный. Ветер свободно гулял в черных сучьях Старого вяза, скрипела калитка, стучали дряхлые Ставни в бурные ночи. Скучно было снаружи, Но невесело было и внутри. Семья начинала нуждаться. До глубокой ночи стучала машинка, до вторых петухов Гнулась за работой хозяйка. Давно отнесли в ссудную кассу жетоны и победные Кубки. Ведь для Мэри нужен овес. Скоро придется отнести и призовые часы. И тогда... Скорее бы приходила весна, думал угрюмый жокей. Плохо приходилось Жуку в последнее время. Когда хозяйка выливала помои, он жадно кидался и Нудно отходил прочь. Опять картофель. Хоть бы какую обгорелую кость. Теперь он был бы рад корке хлеба. "Вы нас съедаете, ворчал он на Мэри. Каждый день овес и овес. Это, наконец, стоит денег. А какой толк? Вот Вакса дело другое. Она добывает денег хозяину и бушуй всегда сыта. Вы. Я и сторожить вас не стану. Пусть лучше вас украдут. По крайней мере, овса не придется покупать." "Но я, я, оправдывалась Мэри, я сама не Знаю. Мне очень вас жаль. Хотите, ешьте овес. Вот же Воробей ест." "А ну вас с овсом! Оба вы дармоеды. Вот уйду на бойню, Буду кишки воровать." Конечно, Жук все это говорил сгоряча. Он знал отлично, что никуда не уйдет. Он любил хозяйку, Надюшку, Сеньку, Бедного старичка и Мэри. Воробей последние дни провалился куда-то. Жуку и по Воробью было скучно. "Где он, старый дармоед? Ворчал Жук. Хоть покричал бы, что ли. Все не так скучно." Мэри тоже грустила. Речи Жука, его жалкий вид смущали ее. Разве она виновата, что ее не везут куда-то туда, О чем говорил Воробей? Хоть бы он ободрил ее. Он так много знает, а она, Она сделает все, что в силах. Снег наконец начал таять, зима уходила. Прилетели грачи, загремели в сучьях старого вяза. Задумчивы, тихи, розовели весенние вечера, Румянились зори. В один из таких вечеров заявился во двор воробей. "Чуть жив, чуть жив". "А я уж думал, ты издох", сказал жук, виляя Хвостом. "Куда тебя носило? Соскучились? То-то! А то дармоед". Воробей все еще помнил обиду. "Однако ж подвело, брат, тебя". "Не твоя забота. Но не лайся. Я вам принес важную новость. Вы", обратился он к Мэри, скоро отправитесь за Деньгами". "Быть не может!" Даже подпрыгнул жук. "Мэри, вы слышите?" Мэри раздула ноздри, наставила уши и замерла. "Наконец-то". "Да, я все это время прогостил на Заводе. Хороший стол, полное уважение нам там. Отчего, думаю, не пожить?" Важно говорил воробей, развалясь на заборе. А тут только хозяина объедать. Это не в моем характере. Ну-с, и вчера, господа, вы слышите, Мэри? Вчера толстяк отправил с завода лошадей и Сказал: "Ну-с, с Богом. Идите добывать деньги". Стало быть, и вас повезут скоро". Мэри дрожала. Чувство восторга, Непонятного страха охватило ее. "Я так рада, я буду добывать деньги, Я буду трудиться, как эта несчастная Вакса". "Да, перебил воробей, я и забыл. Ваксы-то нет больше, господа". "Как?" спросили вместе Мэри и жук. "Да, это очень печально, но это так. Сегодня она упала на горе с бочкой и околела. Я видел, как живодер увозил ее на санях. Чик-чик, чик-чик". Все замолчали. Жук стал слегка подвывать. "Цыц! крикнул старый жокей. Экий пес. Цыц, говорю". Мэри опустила головку. Бедная Вакса. "Она, вдруг сказал воробей, сделала свое дело. Не как другие. Пойди проведай квартиру". И воробей уже рылся в кормушке. Мэри задумчиво стояла среди двора. Старик подошел к ней. "Что, Мэри, что, моя крошка? Скоро тронемся в путь". Он взял ее за голову и просительно заглянул в Глаза. "Не выдай, родная". Глава девятая. Прощайте. Приближался решительный день. Пора ехать туда. Подолгу оставался Чеслов в конюшне. Насыпав овса, он прислонялся к стройному корпусу Мэри, клал голову ей на шею и думал. Мэри переставала хрустеть, дрожала, Тревожно косилась на дорогое ей такое худое, Желтое, небритое лицо. Она слышала тяжелые вздохи. Она чувствовала, как дрожат руки, приглаживавшие Гривку. Она отзывалась. Ее все еще детское ржание резало ухо. Звенели стекла окошка, вздрагивал задремавший жук. А когда старый жокей крестил ее, Уходя, Мэри провожала его глазами, А жук ворчал: "Смотрите, какой скучный наш старичок". На что воробей отвечал с ехидством: "Есть некоторые, Которые этого не замечают". "Это жестоко, кричала Мэри. Я все бы сделала". "Вы-то чего придираетесь? Шипел воробей. Только разговоры, что ли, Что о вас?" Совместная жизнь в конюшне становилась невыносимой. Жук ныл во сне, ворчал наяву. Мэри часами выслушивала колкости и вздыхала. Воробей был словно пропитан ядом. Он злился последние дни на всех, обсиделся, Расстроился, перья из него вылезли. А какой веселый малый был он всегда. Он любил смех, солнышко и бодро смотрел вперед. А теперь все вокруг было мрачно. Вздыхал старый хозяин, хозяйка, Озабоченная, все уходила куда-то. Надюшка болела и не выходила гулять. Сенька уныло слонялся возле конюшни. Жук часами лежал, уткнув лапы тоскливо в морду. Мэри, Она уже не пугает его в кормушке. И воробей изнывал и шипел. Раз как-то, когда жук плакал во сне, Воробей заметался и крикнул: "Не могу, Не могу! Это, это, я не знаю, что. Все дуются, плачут. Не могу я так. Какая это жизнь?" Наутро он куда-то исчез. Пасха прошла. Ранним утром старый жокей вывел Мэри в попоне, Взял саквояж, где лежал забытый камзол и Перламутровый хлыстик. "Ну, Мэри, пойдем". Он отошел в сторону и оглянул лошадь. "Как хороша! Тебя увидят все, моя быстрая птичка, Тебя увидят". Мэри смотрела в пустую конюшню. Там было так скучно порой, особенно последние дни, Когда улетел воробей. Там часто вздыхал этот скучный старик и звал ее "Мэри, Мэри", точно просил о чем-то. Там добряк жук часто лизал ей ножки. Там, наконец, этот юркий воробушек открыл ей то, Что она должна сделать. Где он теперь? Мэри осмотрелась, прислушалась. Пусто. Воробья не было. Ей стало страшно. Он бы ободрил ее, сказал что-нибудь на прощание. Он такой умный. Как дрожат руки хозяина. Вот он вынул красный платок, смахнул что-то с глаз, Прощаясь с дочерью. Вон Надюшка стучит кулачком по стеклу и делает Ручкой. Сенька сидит на крыльце и ревет. Знакомый белый кусочек сахара зажат в его пальцах. Фрр, фрр. "Прощайте, я ухожу далеко", Хотела сказать ему Мэри. Сенька вскочил, обхватил ее шейку, Прильнул. Горячее что-то упало на вздрагивающие Ноздри, розовый шершавый язык захватил маленькую Ладошку. "Ай, что это?" Ах, это Жук. Он лижет ее белую ножку и печально виляет хвостом. Глаза его мутные, уши повисли. "Прощайте, Мэри, говорит он глазами. Я останусь один, как раньше. Прощайте, я скоро умру. Никого не будет. Воробей улетел. Вас уводят. Я, я... Плачь, Мэри, о вас." Он тряс головой и переступал с лапы на лапу. У Мэри что-то схватило в горле. Она опустила головку и лизнула Жука в печальную Морду. "Я приеду, я скоро вернусь. И тогда, тогда мы опять заживем весело. Прилетит воробей." "Вот он я!" крикнуло что-то в воздухе. "Что такое? Вас уводят. Хорошо, что поспел. Ну что же, ну все хорошо. То есть я хочу сказать, все будет хорошо. Не плачьте, Жучок. И вы, Мэри, не надо. Я, я, мне так тяжело. Еще утром так вдруг тяжело стало. Я и полетел к вам, быстро, лепетал воробей, Отворачиваясь и утирая крылышком носик. Ах, как вы стали красивы. Вы лучше всех лошадей, я знаю. Я проживал на заводе. Только, только..." "Что?" спросила Мэри растроганная. Жук уже не был в силах стоять. Он присел на задние лапы и качал головой. "Только Приезжайте опять. Да, и не поминайте прошлое. Я так любил вас, очень. Пррр." Он взвился, шарахнулся в конюшню, Метнулся по ней, вынырнул, присел на ворота и Пропал. "Идем с богом, Мэри", сказал старый жокей. Маленькая фигурка загородила дорогу. Это был Сенька. "Зачем ты уводишь ее? Зачем? Ты хочешь продать ее?" "Да нет же, Мэри вернется. Она заработает много денег, глупыш." "Не надо денег, не надо. Дедушка, оставь Мэри, оставь, нам так скучно." "Довольно, дурашка, пусти." Сенька уткнулся в ворота и плакал. Анна Федоровна крестила отца. За окном кричала Надюшка: "Мэри, Мэри, прощай!" Мэри услыхала знакомый голос и повернула голову. Сенька бежал за ней. "Идем, идем, Мэри," торопил старый жокей. Жук плелся сзади. Он проводил до угла, следил, как Мэри скрылась за Поворотом, и поплелся домой. Вечером он выл на задворках, а ночью, Забравшись в пустую конюшню, плакал во сне.