Как мы летали, Чт. 1

Как мы летали. Из воспоминаний приятеля. Было это на Пасхе. Ну конечно, Еще Петьку Драпа облизал хоботом слон, А Драп растрогался и пожертвовал слону луковое Яичко. Теперь я хорошо вспомнил прошлое. Я снова маленький, на мне желтый костюмчик и Башмачки на пуговках. За эти башмачки Драп дразнит меня девчонкой. Да, сапоги куда лучше. Вон у Васьки были сапоги со скрипом, На гривенник скрипу в них было. Даже собаки пугались. Милый Драп, вот его плутоватая рожица, Измазанная сапожным варом, и белые голодные зубы, Которые всегда что-то грызут. Я и теперь еще помню кислый запах сапожного Клейстера и острый дух черной дратвы. Помню удивительный подвиг Драпа на Даниловском Кладбище, где и теперь, быть может, Все еще полеживает в пруду старый сом, И милых жуликов в нашем саду, в беседке, С которыми провел ужасную ночь незабываемый Драп, И погибших голубей Чистяков, по которым Драп плакал. Сколько всего! А старой кляче Сахарной, Как мы ее выручали от коновала, я уже рассказал Когда-то. Про сома и про жуликов даже и вспомнить страшно. А вот лучше я расскажу веселенькую, А пожалуй, не совсем веселенькую историю о том, Как мы летали. Мы живем на большом дворе. Его уже нет теперь. Тут садишко с яблоньками и березками без верхушек, Сараюшки и погреба, колодец, в который можно звонко Плевать, и очень большая лужа. Васька и Драп любят прыгать в ней босиком и Нарочно брызгают на мой чистый костюмчик. Это мои друзья. Васька сын сапожника Прохора с Нашего двора. Ему лет девять, но он на целую голову выше Меня и такой тонкий, что может быстро пролезать в Подворотню. Драп в науке у Прохора, учится сучить дратву и Носить сапоги заказчикам. А он еще выше Васьки, мордастый. Кулаки у него железные, а грудь чугунная. Он часто выпячивает ее предлагает попробовать. "А ну, попробуй, бей, на, кулаком бей!" На вихрастой голове его много плешинок, Словно ее ощипывали. Васька говорит, что это от того, что учит отец Сучить дратву. А почему он Драп? А в таком пальте к нам пришел, весь рваный. Отец и прозвал. Да, у Драпа пальто особенное, До пяток, без пуговиц, черно-зелено-желтое. На спине нашиты разные лоскутки, и наш дворник Гришка называет это пальто фраком. Конечно, на смех. Мы с Васькой признали Драпа героем С той поры, как он, сидя на заборе, Насыпал какому-то барину сухого навоза на Шляпу-цилиндр. За это он три дня высидел на веревке, На хлебе на воде. Старичок лавочник, у которого из сарая убежал ящик Медовых пряников, пообещал Драпу: "Быть тебе язва на каторге, как пить". А Прохор так и сказал, когда я сунулся было Проведать друга: "Я ему еще голову оторву". И такое сделал лицо, что Драп метнулся, Словно летела в него колодка. Славился и Васька, и потому было у него еще Два имени Меченый и Хорек. Меченый это за красное пятно на лбу, приложил кто-то Утюгом, а Хорьком ни за что прозвали. Таскал Хорек яйца у скорнячьей из сарая, И Васька даже видал хорька, как он нес яйцо В лапках, а все думали на него. Но он и не думал обижаться. А про Меченого говорил даже с гордостью: "Бог шельму метит". Я тоже подавал некоторые надежды прославиться. Тот же лавочник, старичок Трифоныч, Предсказывал мне даже горькое будущее: "Уж и выйдет Из тебя перец". Ну, мы пользовались любовью. Особенно нас любили стекольщики, мороженщики и метла Дворника Гришки, которая по нас даже плакала. Гришка всегда говорил: "Эх, плачет по вас метла". Итак, Дело было на Пасхе. Сияло солнце, трезвонили на колокольнях, И чуть-чуть начали зеленеть березки в саду. Васька сидел на курятнике в новой гремучей розовой Рубахе, которую уже успел располсовать за ворно Гвоздем, и ловил голубей в петельку на крупу. Но голуби знали хитрость и не шли. Я тоже подманивал, но и ко мне не шли. Драп ободрял. Теперь только успевай огребать пятаки. Обещал ему заказчик один, аптекарь, По пятаку за голубя. Любил жареных голубей. Вот Драп и старался изо всех сил и гремел По крышам, загонивая к нам голубей. Но голуби только метались с крыши на крышу, А пятаков было много. Мы с Васькой на одном только амбаре насчитали сорок Три пятака. Драп сердился, что мы очень громко дышим И что Васькина розовая рубаха портит все дело, И придумал самый верный способ ловить по десятку Сразу. Только бы достать столярного клею и налить на Крышу, сами и будут приклеиваться. Но тут прибежал Копченый, Кузнецов мальчишка, И заорал, словно его зарезали: "Чего я скажу-то? Француз на шаре летит, вот ей-богу". Он так принялся божиться и креститься, что мы сейчас Же поверили, бросили ловлю и узнали, Что вчера приходил от портных к кузнецам в гости Земляк и звал глядеть всех на зверей, Которые живут в саду рядом с портными, И на француза. В сад можно прямо через забор. Так все портные и ходят. А то дорого. Из сада и полетит француз. Полетит он под шаром на одной руке, заберется в Самую высь, оттуда сошвырнется вниз с головой на Зонтики. Тут уж мы не поверили, Но Копченый так принялся божиться, так стучал себя в Грудь кулаком, что Драп задумался и велел мальчишке Поцеловать крест. Мальчишка поцеловал. Тут все поверили. Драп погрозил ему кулаком, если надует, И побежал с Васькой готовиться в дорогу. А я посмотрел на окна. Не пустят с ними. Но когда мальчишка сказал, Что француз, может быть, расшибется сегодня Вдребезги, все говорят, что обязательно расшибется. Я решил во что бы то ни стало бежать, Хоть и без шляпы. Пока Драб с Васькой бегали, Мальчишка выиграл у меня в орлянку пару яиц, Выменял картинку из сахарного яичка на гайку. Чикать змей гайкой на нитке куда лучше, чем Камушком. Съел яйца и сказал в утешение, Что без шляпы бежать даже легче. Прибежал Драб и велел мальчишке собираться. Он был уж совсем наготове, надел старый обсаленный Сюртук без пуговок до самых пяток, подаренный ему Хорошим заказчиком, совсем как пальто. Надел новый картуз за три гривенька, сползавший ему На глаза, и выполоскал в луже опорки. Васька был очень нарядный. Был он в пиджаке до колен и с длиннейшими Рукавами, так что мог даже хлестаться, В сапогах со скрипом на гривенник, а на голенища Выпустил гороховые штаны. Кузнецов мальчишка помылся под колодцем, Размазал сажу и посмотрелся в лужу, Чисто ли вымылся. "А ты не ходи," строго сказал мне Драб, "задавят Еще". Тогда я вытащил из кармашка заветный кошелечек Красного бархата, маленький, как пакетик для Порошка, и показал, как смирно лежит там новенькая Бумажка, рублик. "Я бы там мороженого купил", сказал я Драбу Просительно. Я всех зверей знаю. Это зоологический сад называется. Драб помял кошелечек, тронул бумажку и сказал с Завистью: "И жила какая! А не показывал. Смотри, выпорет тебя". Васька с Кузнечонком тоже подержали кошелечек. И Васька сказал: "Возьмем, может, И не выпорет". И мы помчали. Драб сунул опорки в карманы сюртука, Чтобы легче бежать. Васька тоже скинул сапоги и Мчался, раскачивая их за ушки. Кузнечонок был совсем налегке. Оказывается, его послали за луком в лавочку, А он убежал с нами. Я бы тоже разделся С башмачками, да было долго расстегивать, И чулки еще были. Мы бежали, вспрыгивая на тумбы, а Драб лихо гикал И напевал свою песенку. Эх, шильце в руках, щетинка в зубах, Сам при хвартуке. По дороге завернули на колокольню и позвонили. Заплатил за нас Драб сторожу пятак. Милый Драб, он любил угощать на свои скудные пятаки. Он купил на уголку у старушки пяток луковых яиц, Дал нам по яичку, а пятое спрятал про запас. Тут же мы их и съели, кокнув о тумбочку. На мосту, помню, остановились покупать шары. Они так ярко сквозили на солнце, красные, Синие, шуршали бочками и пахло от них радостным Праздником, чем-то неуловимым, что и теперь еще Напоминает весну, синее небо и балаганы под Девичьим. Покупал шар Васька. Он торговался долго. Мальчишка торговец оторвал, наконец, самый Маленький, взял за ниточку в зубы, Чтобы надвязать подлинней. Но тут Драб сделал, как и раньше частенько, Свою штуку. Накрепко ущипнул мальчишку. Тот вскрикнул, а освободившийся красивый шар понесся В простор, становясь все меньше и меньше, И стал как клюковка. И мы тоже понеслись в пространство. Дорога была дальняя. Кузнечонок вел нас проходными дворами, Где играли шарманки, задирали мальчишки, Пугали метлами дворники. И веселый же был этот бег под перезвон с Колоколен мимо цветных гроздей шаров, Мимо лавчонок, в окошках которых празднично висели Сахарные яички, мимо лотков с красными розовыми Грудами пряников, мимо ящиков на колесах с соломкой, На которых были навалены горки красных и лиловых Яиц, на которых играло солнце. Оно и с нами играло. Драб ржал, как жеребенок, подкидывая черными Пятками, подпрыгивал и срывал зазеленевшие ветки, Свесившиеся из-за заборов. Пахло теплой навозной пылью. Во дворах обдавало приятным холодком от Залежавшегося в тени синеватого крупчатого снега, По которому обязательно пробегали Драб с Васькой, Выдавливая слитки. С этих снеговых холмиков кое-где мальчишки катали Красные яйца. Пасха, милая, далекая Пасха, Красные скорлупки, по-особенному радостные, Лотки с апельсинами, треск пистолетиков, Гнусавый писк жестяных дудок, пиликающие гармоньи Приодевшихся и уже захмелевших мастеровых. Чудесно. Праздник. В каком-то большом дворе, Помню, лежали огромные рыжие котлы. Мы влезли в них и погукали, и Драб сказал, Что в таких котлах черти на том свете кипятят Грешников. Он все знал. Скоро Кузнечонок шмыгнул в ворота и объявил нам Пугливым шепотом, что здесь-то и живут портные. Вон она, музыка-то играет. Доносила трубы и барабан, совсем как на гулянье, Где балаганы. Во дворе у забора густо росла бузина, А за бузиной возились мальчишки, как воробьи. Они набегали во двор и пропадали за бузиной, Словно проваливались сквозь землю. Стоял под бузиной взъерошенный человек в красной Рубахе, без пояса, с красными опухшими глазами, Босой, и держал картуз. Мальчишки кидали ему в картуз копейки и ныряли за Бузину. Кузнечонок замялся, заежился, но Драб сказал: "Смотри, Копченый, ежели ты надул". Кузнечонок перекрестился и юркнул в какой-то подвал. Скоро он оттуда выскочил, как пробка из пистолета, Запрыгал на ножки и забожился. За ним тяжело выбрался хромой старик с завязанным Глазом. "Да ей бога, дядька Василий, Да отсохни глаза, лопни руки, свои земляки с нашего Двора!" кричал Кузнечонок, прыгая бесом. Хромой пригляделся к нам одним глазом, словно пырял, Дал для чего-то Копченому подзатыльник и сказал Взъерошенному человеку под бузиной: "Пропусти так, Земляки мои, у, чертенята". Тут он заухал, словно на зайцев, и еще закатил Копченому подзатыльник. Не буди до времени. Тут мы поняли, Что портные дело наладили ловко: проделали в заборе Дыру в сад, соседи были с садом, и пропускали За пятаки желающих. Потом кузнечонок рассказал, что и садовый сторож, Гулявший за забором, все это знает и даже считает На бумажке, сколько прошло от портных. "Лезь, мразь!" Крикнул Взъерошенный, которого в картузе было Порядочно медяков. Мы проскочили в дыру, а за нами раздался голос Взъерошенного: "Наши это, землячонки". "Ладно, сказал сторож с медным кружком на груди. Больно у вас земляков много". Да, это был сад, новый сад. Я уже знал его, но бывал зимой, А теперь дорожки были желтенькие, Зеленела трава, сверкал пруд, деревья тронулись в Зелень, а за проволочными сетками шустро Перепархивали птицы. Всюду развевались сине-красные флаги и важно Колыхались грозди цветных шаров. По дорожкам гуляли господа, чистая публика, И прилично подпрыгивали дети в красных и синих Шапочках и чистеньких пальтецах с якорьками. Драб было заробел и заметался. Уж очень чуден он был в своем сюртуке до Пяток. Но тут встретилась нам кучка мальчишек, Даже без картузов, и Драб храбро сказал: "К слонам пойдем". Он еще у забора надел свои Опорки, которые поминутно сваливались, И все запахивал сюртук, чтобы не видно было его Красной рубахи. Васька засунул руки в карманы Пиджака и ходил важно и с таким скрипом, Что дети показывали пальцами. Кузнечонок и совсем ничего не боялся, даже толкнул Какого-то гимназиста, мешавшего ему смотреть на Белку. Я... Ну я был ничего себе, совсем как настоящая публика, Только без шляпы. Мы обежали весь сад и на Берегу пруда, перед беседкой в виде огромной Раковины, где сидели солдаты музыканты с ясными Трубами, увидали большой-большой, Величиной с дом, желтоватый, будто прозрачный шар. Он покачивался, слегка придерживаемый толстыми Канатами. Обычной корзины не было, Вместо нее висела трапеция палка на двух веревках. К шару нас не пустил солдат, погрозил. Барин, державший на руке девочку в белой шляпке, Спросил солдата: "Скоро ли полетит?" "В пять часов, нескоро", сказал солдат. Оставалось еще часа четыре. Раненько мы забрались. Пошли глазеть на зверей. У медведя за железными прутьями Драб еще прокутил Пятак, купил ситничек и ткнул самому крупному бурому Медведю под язык на белые мокрые зубы. Тут и я тронул бумажный рублик. Потом мы с Драпом прожертвовали по пятаку белому Медведю, мотавшемуся на мягких желтых лапах по Скользкому порошку грязной воды. Кузнечонок с Васькой взяли у меня взаймы по Гривенчику, и пришлось дать, хоть и знал я, Что отдадут они на том свете угольками. Потом пошли обезьяны, от которых воняло так, Что даже Драб зажал нос, но Кузнечонок Ухитрился-таки вырвать у обезьянки сочную морковку Из лапки и съел с Васькой. "Обей вы дураки, сказал Драб. Идем к филинам". Филин дремал на камнях и только приподымал веки, А не вылезал. Драб знавал филинов и сказал нам, Что это не настоящий, а так. Настоящие филины кричат. Тут они с Васькой выломали из куста толстый прут, Всунули за решетку и столкнули филина с камня. Он свалился как пакля, подергивая крыльями, Постучал клювом со злости и опять убрался. Да, это был не настоящий. Даже и тут не кричал. Зато закричал Драб, когда какой-то старичок в очках Ухватил его за ухо и рванул: "Я тебя попугаю". Уже бежал сторож от пруда, но мы перемахнули лужком И затерялись в толпе. К слонам! В огромном сарае было очень жарко и пахло слонами. Так и сказал Драб. За рельсовыми перилами стояли два Слона, прикованные за толстые серые ноги цепями. Они погромыхивали этими цепями и все кланялись, Поматывая ушами и хоботами, а то принимались Покачиваться, словно качали воду. Я слонов знал, но знал их и Кузнечонок, Который перековыркнулся на рельсовой перекладине, Чтобы показать нам, что он тут как дома. Но Драб с Васькой притихли и, видимо, Были поражены, особенно Драб. Он, не отрываясь, смотрел, как слоны вытягивали Хоботы и брали ситнички, загибали их кверху, Словно хотели закинуть их к потолку, и, Закривив хобот, засовывали ситнички в узкий розовый Рот под клыками. Потом сладко жевали, Поматывая грузными хоботами, покачивали ими, Словно хотели вот-вот размахнуться. Драб смотрел, зачарованный, и все повторял: "Как жрут-то!" А слоны глотали и глотали ситнички, Словно работали машины. Драб выставился вперед, положил подбородок на Перильца и все смотрел. Мы уже нагляделись. Васька тянул идти дальше к Тиграм. Тигры людей едят. Но Драб и не шевельнулся. Что его поразило в слонах, так и не сказал Он, но потом всегда говорил, когда вспоминал о саде: "Как жрут-то!" Может быть, потому так говорил, что всегда хотел Есть и всегда голодал. Он порылся в карманах. Оставался последний пятак от праздничных пятаков Заказчиков. Он тронул за рукав старика сторожа и Сказал жалобно: "Ну, последний. Пожертвую". Сторож дал ему ситник. Драб показал ситник слону. Тот потянул хоботом, но Драб не дал. Тогда слон поклонился Драбу: "Ну, дай". Тут Драб уже не смог продлить своего удовольствия, Отдал ситник и с разинутым ртом смотрел, Как и его ситник пропал под хоботом. Слон потянулся хоботом к Драбу, Сдернул с него картуз и... Драб крикнул, словно его ущипнули: "Ай!" Новый картуз, купленный за три гривенника, Понесся под потолок, покрутился там и погрузился в Пасть. Драб пронзительно вскрикнул, Но это только показалось, что в пасть. А просто слон пошутил, будто все знал про Драпа, Как он гордился своим картузом, Купленным на пятаки заказчиков. Он только попугал, посмеялся и ловким взмахом, Играючи положил Драпу картуз на вихрастую голову. Вот так торжество было! Драп запрыгал и лихо оглянул всех, И не успел хорошенько оглянуть, как слон снова Потянул хоботом. Драп уже выставил голову, чтобы опять прогулялся его Картуз, но слон только скользнул хоботом по Драповой Роже, облизал мокрым кончиком, Будто даже пощекотал Драпа под подбородком. Драп так и говорил, что здорово пощекотал, Как теркой, и поклонился. И тут все поняли, что понравился Драп слону. "А это ты ему, значит, нравишься", Сказал сторож Драпу. Ваське стало досадно. Они с Кузнечонком натравливали слона на свои Картузы, почмокивали, свистали, Но дело не выгорало. А Драп пустился нашаривать по своим карманам, Не завалилось ли там чего. Вынул бабку свинчатку, моток ниток, Кусок вары, гайку и вдруг в заднем кармане своего Сюртука нащупал спрятанное про запас луковое яичко и Показал слону: "На!" Слон нерешительно потянул хоботом, должно быть, Никогда не видал яичко. Не камень ли? Обнюхал и осторожно прихватил с черной Ладони Драпа нежданный дар. Опять понес высоко, высоко, повертел под потолком, Словно показывая всем, какая у него штучка, Загнул хобот, направил яичко в пасть и Задумался. О чем он задумался? Думал ли он, что Драп, ведь слоны умные, Просто хочет шутить с ним шутку и дал ему Камешек? Или кто знает, может быть, Пожалел Драпа, но только опять покачался, Словно в глубокой думе, развернул хобот и протянул Драпу яичко. Возьми! Но Драп не взял. Он даже помотал головой и убрал руки за спину. Тогда слон поклонился, опять покачался, Пофыркал даже, словно хотел сказать что-то. Ведь слоны умные. И тихо, тихо положил яичко на Рельсовые перильца, и оно осталось лежать. Оно осталось лежать на покатых перильцах. Это действительно было чудо. Все смотрели, как лежало яичко, Словно приклеенное. "Не желает твоего яичка", сказал сторож. Но Драп яичко не взял. "Пусть ест, все одно", стал твердить он, Пряча за спиной руки. Тут слон будто понял. Он взял яичко и тихо постучал им по рельсе. Оно слабо треснуло и осталось лежать. Это всем страшно понравилось. Публика надвинулась на нас, разглядывая Драпа. Какой-то парень хлопнул Драпа картузом по плечу и Крикнул: "Сам трескай, больше ничего. Слон не опоганит". Тут Драп проснулся, Облупил яичко, скусил половинку, А другую протянул слону. Слон взял и съел. "Разговелся!" Крикнул мастеровой, все засмеялись. Пора было дальше идти, но Драп не двигался, Как мы его ни толкали с Васькой. Кузнечонок вертелся на рельсе и совал слону грязные Пятки на потеху публике. Драп и на это не обращал внимания. Он дернул меня за руку и сказал жалобно: "Здесь Бы остаться со слоном, кормили бы его". Это было бы хорошо. Под крышей перелетали голуби, воробьи мышами шмыгали На сене в углу. И такое веселое солнце было В этом гулком сарае с окошками наверху. Сюда не придет Прохор, не шваркнет колодкой и не Пообещает отмотать Драпу голову. Хорошо спать на сене. Вытянет слон хобот, пощекочет за вихры, Как это он сейчас сделал. Да, понравилась ему Драпова голова. А что, не почуял ли он невеселую жизнь Драпа? Может быть, плешинки на Драповой голове что-нибудь Сказали ему? Кто знает. Может быть, в серых грустных глазах Драпа Было что-то особенное, что понял огромный слон, Много видавший, потерявший свою свободу. Ведь и Драп был в неволе. И долго потом вспоминал Драп слона. Бывало, сидим на крыше, чикаем змея. Небо над нами высоко, высоко. Ласточки в нем играют, дрожит нитка чужого змея, Трещит посланник по нитке. Драп смотрит, смотрит, да вдруг и скажет: "Эх, слона бы теперь повидать!" Слоны. Драп все сараи, все заборы исчертил во дворе Слонами, выпросил у меня звериную книжку, Где был нарисован слон, и все срисовывал, Чтобы выходило лучше. И достиг. Таких слонов рисовал и углем, И мелом, что даже дворник Гришка попросил его Начертить про слона на стенке его сторожки возле Ворот. И начертил же Драп! Этот слон во всю стену даже смеялся, А хобот его шел винтом, как тогда с яичком. Так и нарисовал с яичком, только яичко вышло Величиной с арбуз. Драп занял у Кузнечонка пару пятаков. Копченый носил их во рту, как в кошельке. Стравил наседнички для слона, задолжал мне еще Двугривенный, потом еще и еще, Обещает платить голубями. И даже обругал нас с Васькой, что мы не Даем больше. Он до того надоел сторожу с Приставанием, откуда слон и сколько он стоит, И сколько ему годов, что сторож плюнул: "Да уйди ты, Смола! Ну что тебе нужно? Украсть, что ли, его хочешь?" Когда вышли мы из слоновника, Драп широко разинул Рот, словно собирался глотать что-то очень вкусное, Поморгал и сказал так необыкновенно, Что меня даже удивило, какой Драп стал добрый: "Эй, Колька, слон прямо по-братски". Пора было идти к французу. Мы послонялись по домикам и клеткам. Васька выщипнул у белки из хвоста пучок волосков на Память и попали на большую площадку, Где было много столиков. Тут сидели богатые господа и кушали. Им приносили на столики лакеи во фраках и с Салфетками на плече всякие вещи в серебряных Кастрюльках и лодочках. И так хорошо пахло жареным и пирожками. Играла и здесь музыка, а господа слушали и кушали. Нам страшно хотелось есть. Васька так и шмыгал между столами, заглядывая в рот И в тарелки. И кузнечонок, а Драп остановился против Толстого господина в цилиндре и жадно смотрел, Как тот грыз и обсасывал косточку. Перед господином стояла жареная курица с воткнутой в Нее вилкой. Смотрел, словно говорил: "Дяденька, Дай". И таки добился. Господин протянул Драпу вилку и сказал строго: "Ну, проходи, проходи". Кузнечонок вертелся около двух белых барынь, Которые ели целую грудку красных раков и запивали из Стаканчиков. "Мальчик, тебе гаков хочется?" Картаво спросила одна из барынь. Васька заорал: "Гаков, гаков!" И завертелся на ножке. Погнал его лакей салфеткой. Мы долго крутились у столиков, уж очень хорошо Пахло, а у нас вышли все пары и донимал Голод. Стали укорять Драпа: пожертвовал все слону. Пахло рябчиками. Знал я этот чудесный запах, а Драп уверял, Глотая слюни, что это наваристым щами. Васька говорил, что бараниной, а кузнечонок, У которого началась икота, с визгом божился, Что это пахнет кашей из поросенка. И я забыл правило не глядеть в рот. Помню, как одна барыня с красными девочками, Кушавшая ветчину с пирожками, укоризненно покачала Головой и сказала: "Мальчик, а ведь неприлично Глядеть в рот". Так меня и шпарило, Хоть провалиться. Но тут Васька до того злился, Что ему хочется есть, что стал на голову и Прошелся между столами, корячась в воздухе сапогами, От которых несло дегтем. Барыни повскакали, боясь, что сапоги попадут к ним в Тарелки, и стали звать лакея. Тут, наконец, нас выгнали салфетками, а какой-то Толстяк во фраке пообещал нарвать уши. Но тут вдруг зашумели голоса: "Шар летит!" И мы кинулись, забыв голод.